Борисковский П.И. Древнейшее прошлое человечества. – М.: Наука, 1980 – 240 с.

[:ua]Найдавніше минуле людства[:ru]Древнейшее прошлое человечества[:en]Ancient past of humanity

[:ua]Вступ[:ru]Введение[:en]Introduction

Настоящая работа посвящена древнейшей эпохе чело­веческой истории, имевшей протяженность свыше 2 млн. лет, эпохе существования первобытного стада и возникновения материнской родовой общины, совпадающей с древним каменным веком. Тогда еще только формировался человек современного физического типа с его высокоразвитой рукой и высокоорганизованным мозгом, еще только возникал родовой строй — основа всей первобытной исто­рии. Люди делали самые первые шаги на пути покорения окружаю­щей природы: у них появились грубые, примитивные орудия из дерева и камня; они начинали знакомиться с огнем и постепенно научились добывать его; стали расселяться за пределы той до­вольно обширной зоны, где совершалось их выделение из живот­ного состояния. В эту эпоху закладывался фундамент для всего позднейшего развития человеческой культуры.

При изучении древнейшей истории человечества приходится использовать материалы различных наук: этнографии, антрополо­гии, геологии, палеозоологии и т. д. Но одним из главных источни­ков познания является все же археология, разыскивающая, добы­вающая и исследующая вещественные остатки жизни древних людей, которые в большинстве случаев покрыты землей. На осно­вании исследования каменных орудий, костей, остатков утвари и жилищ, украшений и произведений первобытного искусства археология восстанавливает древнейшую историю человечества.

Изучение палеолита началось в середине и во второй половине XIX в. Тогда же развернулась углубленная научная разра­ботка проблем древнейших этапов развития первобытного обще­ства, примерно соответствующих палеолиту. Эти исследования были тесно связаны с успехами естествознания, с дарвинизмом и явились одним из форпостов острой идеологической борьбы пере­довой материалистической науки против идеализма и религии. Именно поэтому, надо думать, К. Маркс и Ф.Энгельс уделяли та­кое большое внимание данной проблематике. Пристальный интерес основоположников марксизма к первобытности нашел отражение в их многочисленных работах и высказываниях, а особенно в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и госу­дарства».

Археологические и антропологические факты о глубокой древ­ности человечества, об обезьяноподобности значительной  част» ископаемых людей и их происхождении от обезьян наносили сокру­шительные удары религиозному мировоззрению и не могли ока­заться вне поля зрения церковников, которые после неудачных попыток замолчать новые открытия или объявить их результатом ошибок и путаницы пошли по другому пути.  Начиная  с 60-х  гг. XIX в. многочисленные служители католической церкви усиленно занимаются вопросами происхождения человека, археологии па­леолита, первобытной культуры и искусства. Иногда они раскапы­вают интересные стоянки и пещеры, выпускают статьи и книги, где приводят большой археологический и антропологический мате­риал.   Но  основная   их   цель,— препарировав   соответствующим образом факты, «доказать», что наука в этой, как и во всех осталь­ных областях, будто бы не противоречит религии, а, напротив, «подкрепляет» ее [об этом см.: Левин, Поршнев, Струве, 1955; Bourdier, 1967].

Многочисленные энергичные попытки поставить факты, отно­сящиеся к археологии палеолита, палеоантропологии и истории первобытного общества, на службу религии дополняются во мно­гих капиталистических странах попытками поставить эти факты на службу человеконенавистнической расовой теории, «подкре­пить» ими расизм [см.: Нестурх, 1970; Чебоксаров, Чебоксарова, 1971]. Реакционные буржуазные ученые стремятся одновременно использовать материалы по археологии палеолита, этнографии и истории первобытного общества также для «опровержения» марксистско-ленинского учения о первобытнообщинном строе [см.: Учение Л. Г. Моргана..., 1967; Клейн, 1968]. Около 100 лет назад. К. Маркс указывал: «Читая истории первобытных общин, написан­ные буржуазными авторами, нужно быть настороже. Они не ос­танавливаются даже перед подлогами». Слова К. Маркса не потеряли своей актуальности и в наши дни.

Советским исследователям, изучающим древнейшее прошлое человечества, приходится в союзе с прогрессивными зарубежны­ми учеными немало заниматься разоблачением распространен­ных в науке капиталистических стран расистских, идеалистиче­ских, антимарксистских построений. Это один из боевых участ­ков фронта нашей идеологической борьбы.

Первое издание настоящей книги было опубликовано к 1957 г. За истекшие 20 лет в научных представлениях о древней­шем прошлом человечества произошел настоящий переворот. Доказано, что человек выделился из животного состояния не около 800 тыс. лет назад, как считали ранее, а свыше 2,6 млн. лет назад, открыты многочисленные костные остатки предков: современного человека, а также древнепалеолитические стоянки; и пещеры. Доказано существование искусственных жилищ в древнем палеолите. По-новому трактуются вопросы локальных различий в культуре палеолитического периода, некоторые важ­ные вопросы развития первобытных семейных и общественных отношений. Все это вызвало необходимость коренной переделки книги. Но автор стремился сохранить прежний тип работы. Как и в первом издании, основой изложения являются материалы, добытые и исследованные советскими археологами, антрополо­гами и геологами на территории Советского Союза. Одновремен­но с описанием начальных этапов развития первобытного обще­ства характеризуется история древнейшего человечества, насе­лявшего нашу родину.

Большую помощь автору оказал коллектив Сектора палеолита Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР, в котором книга была создана. В то же время она в зна­чительной мере выросла из курсов «История первобытного об­щества», «Археология палеолита» и др., которые автор в тече­ние ряда лет читал на кафедре археологии исторического фа­культета Ленинградского университета. При подготовке работы к печати особенно ценные указания были получены от В.П. Любина, М. И. Урысона, И. К. Ивановой и И.И. Гохмана. Несколь­ко таблиц, иллюстрирующих книгу (рис. 13, 23, 27, 40, 42, 44, 45, 49, 50), выполнено Л. С. Кухаревой.

[:ua]Зледеніння та плювіали[:ru]Оледенения и плювиалы[:en]Glaciation and pluvials

В этой книге речь пойдет об эпохах становления человечества, соответствующих в основном последним периодам кайно­зойской эры истории Земли, точнее — концу неогена, эоплейстоцену и значительной части плейстоцена (см. табл. I). В неогене появились непосредственные предки человека, ископаемые (т. е. ныне вымершие) человекообразные обезьяны — дриопитеки, рамапитеки. Эоплейстоцен и плейстоцен соответствуют палеолиту, эпохе существования ископаемых людей.

Для эоплейстоцена и особенно плейстоцена характерна серия похолоданий, нашедших выражение в оледенениях, чередовав­шихся с периодами сравнительного потепления.²

Плейстоценовые оледенения были связаны с увеличением коли­чества снежных осадков. Центры ледников находились в Субарктике — горах севера Европы и Америки. Отсюда материковые льды двигались на юг, покрывая сплошной мощной корой (в пе­риоды своего наибольшего распространения) огромные простран­ства— до 30% суши, т. е. почти в Зраза больше, чем покрывают современные ледники. Одновременно с движением масс льда с севера в Пиренеях, Альпах, на Кавказе, Алтае, в Гималаях усили­лось развитие горных ледников; они спускались в прилегающие районы.

В периоды распространения древних оледенений огромные про­странства превращались в ледяные пустыни. Температура не под­нималась выше нуля, и жизнь человека была возможна лишь к югу от этих мест,  в областях, находящихся  за пределами  оледенения.

По окраинам ледника, в перигляциальной области, располага­лись заболоченные равнины и тундры, южнее переходившие в хо­лодные степи и лесостепь. Для перигляциальной области была характерна  очень  сильная   обводненность — наличие  многочисленных топей и озер. Талые воды ледников переполняли водоемы и отыскивали себе путь на юг, к морю, через многочисленные про­токи. О мощности этих вод и протоков дает представление тот факт, что Днепр и Дон достигали тогда в ширину нескольких десятков километров. Вода в других реках тоже была на много десятков метров выше их современного уровня.

Ледники оказали весьма многообразное влияние на жизнь па­леолитических людей. Смена оледенений и более теплых межлед­никовых периодов очень существенно отражалась на животном и растительном мире, поставлявшем пищу палеолитическому чело­веку. Льды образовывали барьеры, препятствовавшие заселению тех или иных территорий и создававшие изоляцию отдельных групп людей. Исчезновение этих барьеров в межледниковые эпохи благо­приятствовало расселению человечества. В занятых палеолитиче­скими людьми перигляциальных районах были распространены явления солифлюкции, разрушавшие первобытные поселения. В периоды господства холодного сухого климата ветры отлагали на перигляциальных пространствах мелкую пыль, погребавшую и тем самым сохранявшую остатки палеолитических поселений. Скалы, под защитой которых жили люди, трескались от резких перепадов температуры, шелушились, и щебень, падая вниз, срав­нительно быстро покрывал палеолитические остатки, тоже предо­храняя их от разрушения.

Еще в первом десятилетии XX в. Пенк и Брюкнер установили существование в Альпах четырех сменявших друг друга оледене­ний (гюнцского, миндельского, рисского и вюрмского), разделен­ных тремя межледниковыми периодами (гюнц-миндель, миндель-рисс и рисс-вюрм). Эта альпийская схема получила широкое признание. Ее стали считать в равной степени приемлемой для всех материков. Однако в настоящее время она подверглась критиче­скому пересмотру, значительно детализирована, исправлена, и, главное, попытки распространить ее на районы, далеко отстоящие от Альп, признаны совершенно ошибочными. Все же альпийской схемой продолжают пользоваться как общеизвестной, а поэтому удобной шкалой отрезков времени, располагающихся в определен­ной последовательности. В таком качестве будет она фигурировать и в нашем изложении (табл. 2).

На территории Европы, Северной Азии и Северной Америки эоплейстоцен отмечен двумя фазами похолодания. Их связывают с двумя первыми европейскими горными оледенениями — дунаем и гюнцем, которые были слабо выражены и, возможно, соответ­ствовали тоже очень слабо выраженному небрасскому оледене­нию Северной Америки. Трудно утверждать, что ледники дуная и гюнца занимали обширную площадь. Скорее здесь речь идет не об оледенениях, а просто о некотором, сравнительно незначи­тельном ухудшении климата, распространении степей и степной фауны, включавшем между дунаем и гюнцем фазу потепления (интерстадиал) и распространения лесной фауны. В целом на про­тяжении эоплейстоцена климат в Европе, а особенно в Средиземно­морье, был очень теплым. В Западной Европе (на территории Италии, Франции) была представлена виллафранкская фауна, включавшая мастодонта, гиппопотама, теплолюбивые виды слонов и носорогов, лошадь Стенопа, оленей, верблюдов, саблезубого тигра (махайрода), макаку. На территории европейской части СССР виллафранкской фауне в общем соответствовали также теплолюбивые хапровский и сменивший его таманский фаунистические комплексы [Громов, 1948]. В них отсутствовал гиппопо­там, но были представлены теплолюбивые виды слонов и носоро­гов, лошадь Стенона, эласмотерий (рис. I), верблюды, саблезу­бый тигр, страус; преобладали слоны и лошади.

Гюнц был отделен от сменившего его минделя весьма большим промежутком времени — сравнительно теплым межледниковым периодом. Лишь вслед за этим наступило более или менее значи­тельное похолодание и первое настоящее оледенение Европы — миндельское, или эльстерское (окское — для территории европей­ской части СССР), соответствовавшее канзасскому оледенению Северной   Америки.   Льды   миндельского   оледенения   доходили до горных массивов на юге ГДР и ФРГ, а на территории европей­ской части СССР —до верхнего течения Оки и района современ­ной Казани. Животный мир в Европе и в Средиземноморье (мосбахская фауна Западной Европы, тираспольский фаунисти-ческий комплекс европейской части СССР) продолжал оставаться теплолюбивым и лишь незначительно отличался от животного мира эоплейстоцена. Стали вымирать отдельные архаичные виды, а в мосбахской фауне в районах, располагавшихся вблизи края ледника, начали эпизодически появляться такие холодолюбивые животные, как мускусный овцебык и северный олень [Величко, 1973].

Следующая теплая межледниковая эпоха — миндель-рисская, или гольштинская (лихвинская —для  территории   европейской части СССР), — отделяет миндельское оледенение от более позд­него, рисского (заальского, днепровского), являвшегося макси­мальным и, вероятно, соответствовавшего самаровскому оледене­нию Западной Сибири и иллинойскому оледенению Северной Америки. На территории европейской части СССР льды днепров­ского оледенения доходили до района Львова и образовывали два гигантских языка: днепровский и донской (рис. 2). Первый продви­нулся южнее Киева, почти до Днепропетровска, второй — при­мерно до широты Камышина. В Западной Европе льды рисского оледенения покрывали Скандинавский полуостров, Данию, боль­шую площадь ГДР, север ФРГ, Голландию, часть Англии примерно к северу от Лондона, а также значительные территории, прилегаю­щие к Альпам и Пиренеям. Климат несколько похолодал, но все еще оставался довольно мягким. Вымерли и частично переселились на юг гиппопотамы, теплолюбивые виды слонов и носорогов. Их место заняли приспособленные к холодному климату мамонты (рис.3) и шерстистые носороги (рис.4). Были широко распростра­нены также дикие лошади, бизоны (зубры), первобытные быки (туры) и пещерные хищники: пещерный медведь, пещерный лев (тигролев, рис. 5), пещерная гиена. Вблизи края ледника встреча­лись северный олень, мускусный овцебык, песец. На юге европей­ской части СССР в это время был представлен хазарский фаунистический комплекс, для которого, кроме шерстистого носорога, мамонта, лошади, бизона, особенно характерны предок мамон­та— трогонтериевый слон —и сайга.

Затем последовало потепление — рисс-вюрмская (эемская, микулинская) межледниковая эпоха, сменившаяся последним боль­шим оледенением Европы — вюрмским (вислинским, валдайским), которое соответствовало висконсинскому оледенению Северной Америки. Следы вюрмского оледенения лучше всего сохранились до наших дней. Оно в свою очередь подразделяется на ряд фаз, характеризовавшихся относительно более холодным или же не­сколько более теплым (интерстадиалы) климатом. В целом распро­странение льдов последнего оледенения на всех его этапах было значительно меньшим, чем в риссе и даже минделе. В Европе они покрывали в основном Скандинавский полуостров, северо-запад европейской части СССР, юг Прибалтики и север Англии. Но в четвертичном периоде максимум холода не всегда совпадал с наибольшим распространением ледников. Именно к последнему оледенению приурочено в Европе максималь­ное похолодание. Климат стал резко континентальным. Широкое развитие получили тундры и холодные степи с островами северного леса, дававшие пищу многочисленным стадам травоядных: север­ных оленей, диких лошадей, бизонов, туров, а также мамонтов. Северные олени проникали даже на Пиренейский и Апеннинский полуострова. Мамонты обитали вплоть до территории, занимаемой ныне Римом. Вюрмская фауна напоминала фауну рисского вре­мени, но стала более холодолюбивой.

Особенностью животного мира вюрмского периода являлось смешение на одних и тех же территориях животных, характерных в наше время для самых различных ландшафтных зон. Представи­тели тундры — мускусный овцебык, песец, росомаха — существовали бок о бок с обитателями травянистых степей и лесов — бизоном, благородным оленем, лошадью, с обитателями горных пастбищ — горным козлом, альпийским сурком, с обитателями сухих степей и пустынь — сайгой и ослом джигетаем. Такое смеще­ние, вероятно, объясняется тем, что ландшафтные зоны были пере­мещены к югу и сдвинуты на очень близкое расстояние. Рельеф был значительно расчленен, леса, не составлявшие сплошных масси­вов, укрывались в долинах рек, в местах, защищенных от холод­ных сухих ветров. Тундра чередовалась со степью.

Представление о климатических условиях, господствовавших в период широкого распространения плейстоценовых ледников в перигляциальных областях, дают находки, сделанные в Старуни (Ивано-Франковская область Украинской ССР). В 1907 и 1929гг. здесь в шахте по добыванию озокерита обнаружены трупы мамонта и двух сибирских носорогов (рис. 4), хорошо сохранившиеся благо­даря тому, что слой, в котором они лежали, был пропитан нефтью. В пасти носорога между складками его зубов уцелели даже ча­сти растений, которыми он питался и которые остались не вполне протертыми. Вместе с трупами найдены остатки тундровой растительности, в частности карликовой березы и мелколист­ной ивы.

Около 10 тыс. лет назад последнее оледенение закончилось, льды его стаяли и произошел переход от плейстоцена к голоцену. Постепенно установились современные климатические условия. Мамонты, сибирские носороги, пещерные хищники вымерли Их место заняли представители современного животного, мира. Примерно одновременно, через промежуточную археологическую эпоху — мезолит, совершился  переход от  палеолита  к  неолиту.

Очертания материков и морей в разные эпохи четвертичного пе­риода в том или ином отношении довольно серьезно менялись, что также сказывалось на истории палеолитического человечества. Существование, например, мостов суши, соединявших в определен­ные эпохи эоплейстоцена и плейстоцена Британские острова с Европейским континентом. Японские острова и острова Малайского архипелага с Азиатским континентом и т. д., создава­ло условия для расселения палеолитических людей.

Африка, юг Азии, Австралия и Южная Америка на протяже­нии четвертичного периода не были покрыты материковыми льдами. Оледенениям сравнительно небольшого масштаба подвер­гались только районы высоких гор — Гималаев, Атласских, вулка­нические горы Экваториальной Африки, Анды и др. В целом же южные страны испытывали в четвертичном периоде смену ряда плювиальных и межплювиальных эпох. Плювиальные («дождли­вые») эпохи знаменовались сильный, более значительным, чем в наши дни, выпадением дождей, большой влажностью, некоторым понижением температуры. Межплювиальные эпохи были засуш­ливыми (аридными). Эти климатические перемены являлись менее резкими и значительными, чем те, которые происходили на севере и которые были связаны с оледенениями. Отсутствовали здесь и такие, как на севере, сравнительно резкие смены фауны. Вместо мамонтов, сибирских носорогов, северных оленей в южных районах водились антилопы, газели, лани, буйволы, горные козлы, а также теплолюбивые виды слонов и носорогов.

[:ua]Хронологія та періодизація[:ru]Хронология и периодизация[:en]Chronology and periodization

Последовательность геологических эпох в пределах четвертичного периода, последовательность ледниковых и плюви­альных периодов помогает установить относительную древность и геологический возраст памятников древнего каменного века, связанных с определенными геологическими отложениями. Непосредственно этой цели служит стратиграфия (изучение по­следовательности напластования геологических слоев) раскапы­ваемых палеолитических стоянок и пещер, особенно тех из них, которые содержат несколько разновременных слоев с остатками культуры первобытного человека (культурных слоев). Связанный с палеолитическими культурными слоями палеозоологический, палеоботанический (пыльца растений) и археологический мате­риал также служит важнейшей опорой относительной хронологии и периодизации древнего каменного века.

При определении абсолютной хронологии палеолита наука встречается с большими трудностями. Все же при установлении дат письменные источники могут быть в значительной степени заменены данными геологии и особенно физики. С их помощью можно определить в абсолютных цифрах и с довольно значитель­ной точностью древность отдельных эпох палеолита, в том числе и самых от нас отдаленных.

Делались попытки определить скорость накопления за послед­ние десятилетия речных наносов или слоев почвы, формирующихся, так сказать, на глазах у современного человека, а затем, исходя из допущения, что в далеком прошлом эти слои отлагались с той же быстротой, вычислить по их мощности древность залегающих под ними остатков первобытной культуры. Однако подобное допущение неверно. В разных условиях слои могли отлагаться быстрее или медленнее — реки и ветры не работают с точностью машин.

Более эффективен для определения абсолютной хронологии выработанный Г. де Геером геохронологический метод, основан­ный на изучении озерно-ледниковых отложений, в которых сме­на зимы и лета оставила свои следы в виде чередования тонких прослоек. Такими отложениями являются ленточные глины, об­разование которых было связано с очень медленным отступа­нием на север ледников последнего, вюрмского, оледенения Европы. Из-под тающих ледников воды выносили ил, отлагав­шийся на дне приледниковых озер. Летом процесс таяния шел интенсивнее и на дне откладывался по преимуществу песок. Зи­мой ил был глинистым. Из таких чередований очень тонких пес­чаных и глинистых прослоек, налегающих друг на друга (подобно черепице на крыше), образовались ленточные глины. Каждая парная прослойка отвечает одному году. Подсчет ко­личества прослоек, оставленных ледниками на пути их отступа­ния на север, позволил получить абсолютные даты для самого конца позднего палеолита и верхнего плейстоцена, а также для мезолита и раннего голоцена в пределах 8—15 тыс. лет назад.

Но ленточные глины изучены с помощью геохронологическо­го метода лишь в немногих местах и время их образования сов­падает со сравнительно небольшим отрезком истории первобыт­ного человечества. Геохронологический метод в значительной мере вытеснен радиоуглеродным и используется главным обра­зом для проверки дат, получаемых с помощью последнего.

В настоящее время в основе определения абсолютной хроноло­гии эпох четвертичного периода и палеолита лежат выработанные физиками изотопные (радиометрические) методы [Долуханов, 1972]. Они основаны на изучении распада радиоактивных элемен­тов, входящих в состав древних предметов органического проис­хождения, а также горных пород. Радиоуглеродный (радиокарбоновый) метод (или С¹⁴) применим к дереву, торфу, костям, углю, имеющим возраст до 60 тыс. лет. Датировка предметов, древность которых 60—70 тыс. лет, дает большие ошибки, а для определения возраста более ранних предметов радиоуглеродный метод пока еще не может быть использован. Радиоуглеродные даты всегда в из­вестной степени приблизительны, допускаются отклонения их в сторону омоложения или удревнения на несколько десятков, а ча­ще всего на несколько сотен лет. При применении радиоуглеродно­го метода возможны ошибки. Поэтому одна изолированная дата, полученная с его помощью, не может служить основой для серьез­ных историко-археологических выводов («одна дата — не дата»). Только проверка одних дат другими, полученными в разных лабо­раториях и на разных материалах, только наличие серий соответ­ствующих друг другу радиоуглеродных дат, подкрепленных стра­тиграфией палеолитических памятников, позволяет считать их с большой вероятностью правильными и строить на этом выводы общего характера. Другой изотопный метод, калий-аргоновый, применимый главным образом к вулканическим отложениям, охва­тывает промежуток времени от 400 тыс. до нескольких миллионов лет назад. Датировка этим методом отложений, возраст которых 100—400 тыс. лет, дает большие ошибки, а для отложений, имею­щих древность менее 100 тыс. лет, калий-аргоновый метод пока не применим. Использование калий-аргоновых дат требует той же осторожности, что и использование радиоуглеродных дат.

Изотопные методы поставляют практически все абсолютные даты, используемые исследователями палеолита и положенные в основу настоящей книги (табл. 2 и 3).

Археологи, изучая предметы материальной культуры, принад­лежавшие первобытным людям и обнаруживаемые археологическими раскопками, делят историю первобытного человечества на три основные эпохи: каменный век, бронзовый век и железный век. Каменный век в свою очередь делится на древний каменный век — палеолит и новый каменный век — неолит. Палеолит являлся эпохой существования ископаемого человека. Это было, когда климат Земли и ее растительный и животный мир довольно сильно ­отличались от современных (эоплейстоцен и плейстоцен). Люди эпохи палеолита пользовались лишь оббитыми каменными орудиями, не зная орудий из шлифованного камня и глиняной посуды — керамики. Палеолитические люди занимались охотой и собиранием пищи (растения, моллюски и др.). Рыболовство только начинало возникать, а земледелие и скотоводство не были известны. Люди эпохи неолита жили уже в современных климати­ческих условиях и в окружении современного животного мира (голоцен).

В неолите наряду с оббитыми распространились шлифованные и сверленые каменные орудия, а также глиняная посуда. Неолити­ческие люди одновременно с охотой, собирательством, рыболов­ством занимались примитивным мотыжным земледелием и разво­дили домашних животных. Между палеолитом и неолитом выделяют переходную эпоху — мезолит.

Если перейти теперь к более детальной периодизации палео­лита, то можно установить лишь несколько основных крупных подразделений последнего, представленных на всех территориях, заселенных палеолитическими людьми.

Палеолит делится на два больших периода: древний (нижний, ранний) палеолит и поздний (верхний) палеолит (табл.3). Более дробные подразделения позднего палеолита имеют только местный характер. В пределах же древнего палеолита выделяют следующие эпохи, начиная с древнейшей: олдувайская, или дошелльская (иногда ее еще называют культурой оббитых галек или галечной культурой); древнеашельская, или аббевильская, или шелльская; средне- и позднеашельская; мустьерская. Многие исследователи принимают не двухчленное, а трехчленное деление, обозначая мустьерскую эпоху как средний палеолит, а к древнему палео­литу относя все предшествующие эпохи. Трехчленное деление палеолита не менее распространено и не менее общепризнанно, чем двухчленное.

Такая периодизация, хотя и охватывает очень широкие терри­тории, все же не является абсолютна всеобщей. К палеолиту Южной Африки, Пакистана и Индии она может быть применена лишь частично. Палеолит Китая, Японии, Юго-Восточной Азии, Австралии и Америки тоже целиком не укладывается в ее деления.

[:ua]Родовід людини. Австралопітекові[:ru]Родословная человека. Австралопитековые[:en]Pedigree of human. Australopithecines

Положение о том, что человек произошел от ныне вымерших человекообразных обезьян неогена, было установлено главным образом трудами Ч. Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859 г.) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871 г.). Это положение является общепризнан­ным в современном материалистическом естествознании [Нестурх, 1960, 1970; Алексеев, 1975; Рогинский, 1977]. Столь же бесспорно, что современные человекообразные обезьяны, прежде всего афри­канские— горилла и шимпанзе — и в меньшей степени азиат­ские — орангутан и гиббон, представляют собой боковых родствен­ников человека. Как и человек, они произошли от ныне вымерших человекообразных обезьян неогена.

В тот период, когда Ч. Дарвин писал свои работы, в науке существовал зияющий, почти ничем незаполненный разрыв меж­ду человекообразными обезьянами второй половины третичного периода и возникшим много миллионов лет спустя человеком современного физического типа. В результате многолетних геоло­гических, палеонтологических и археологических исследований этот разрыв в значительной мере заполнился и были установлены последовательные ступени развития физического строения наших предков, как человекообразных обезьян (антропоидов), так и древ­нейших людей (гоминид).

В настоящее время многие исследователи считают сравни­тельно близкими общими предками человека, гориллы и шимпанзе дриопитеков — ископаемых человекообразных обезьян, распрост­раненных в миоцене—14—20 млн. лет назад — на юге Азии, юге Европы и в Африке. Ближе других к людям стоит дарвиновский дриопитек, остатки которого обнаружены в среднемиоценовых отложениях Австрии. Еще более близким предком человека является, согласно взглядам ряда исследователей, рамапитек, кости которого найдены в нижнеплиоценовых отложениях Сиваликских холмов на севере Индии и на стыке Индии и Пакистана, а также в миоценовых отложениях Кении в Восточной Африке (рамапитек из Кении нередко обозначается как кениапитек). Рамапитек жил 10—14 млн. лет назад. На этой ступени линия предков   людей   отделилась   от   линии   предков   современных человекообразных обезьян, и рамапитека уже нельзя рассматри­вать одновременно как предка гориллы и шимпанзе. Однако рамапитек являлся еще настоящей человекообразной обезьяной, жив­шей в тропических лесах, на деревьях, и питавшейся растительной пищей. В то же время, по мнению некоторых авторитетных исследо­вателей (Э. Саймонс, Д. Пилбим), рамапитеки были уже двуно­гими формами, обитавшими на сравнительно открытых простран­ствах (эта точка зрения разделяется далеко не всеми авторами).

Следует назвать и гареджийского удабнопитека. Принадлежав­шие ему два зуба и обломок верхней челюсти были найдены в 1939 г. в местности Удабно в Сагареджийском районе (Юго-Восточная Грузия). Удабнопитек жил в конце миоцена или в на­чале плиоцена и, судя по строению его зубов, был близок к дриопи­текам и рамапитекам. Он являлся современником многочисленных крупных млекопитающих — носорога, мастодонта, гиппариона, жирафа, гиены. Зубы удабнопитека интересны как единственные остатки ископаемой человекообразной обезьяны, найденные до сих пор на территории СССР. Кроме них, на юге Украины и в Молдавии открыты лишь кости низших (мартышкообразных) обезьян, живших гораздо раньше и не являвшихся непосредственными предками человека.

Более близкими, чем рамапитек, предшественниками и пред­ками людей были австралопитековые [Якимов, 1966, 1976; Рогинский, 1977; Pilbeam, 1972, 1975; Howells, 1973].' Первая находка черепа австралопитека сделана в ЮАР Р. Дартом в 1924 г. В настоящее время известны костные остатки до 400 особей австралопитековых (рис. 6). Значительная часть обнаружена в Южной Африке и принадлежит двум основным родам. Это австралопитек африканский из Таунга, Макапансгата и Стеркфон-тейна и парантроп массивный из Кромдрая и Сварткранса. Их древность предположительно от 900 тыс. до 3 млн лет (калий-арго­новые даты для австралопитековых Южной Африки отсутствуют). Кости австралопитековых открыты и в Восточной Африке. Это принадлежащий к парантропам массивным зинджантроп бойсов из Олдувайского ущелья в Танзании и другие формы, остатки кото­рых обнаружены там же, находки вокруг оз. Туркана (Рудольф), главным образом в Кении (Канапои, Кооби-Фора, Лотегем, Илерет), и в долине р. Омо на юге Эфиопии. Древность разных восточноафриканских австралопитековых, согласно калий-аргоно­вым определениям, от 5.5 (Лотегем) до примерно 0.7—1 млн лет.² Остатки близких к австралопитековым форм обнаружены и в Юго-Восточной и Южной Азии. Сюда относятся гигантопитек блэков из Южного Китая, гигантопитек биласпурский из Северной  Индии,  мегантроп  древнеяванский  из  Сангирана  на  Яве и др.

В советской научной литературе материалы по австралопитеко­вым наиболее обстоятельно обобщены В. П. Якимовым [1966] и Я. Я. Рогинским [1977]. Австралопитековые были вполне назем­ными (не древесными) существами и передвигались на двух ногах (рис. 7). Этим они резко отличались от всех человекообразных обезьян, приближаясь в то же время к людям. Но в их стопе сохранялась структура хватательных органов. Она еще недостаточно сформировалась как орган опоры. Кисть отличалась от кисти дру­гих человекообразных обезьян большим развитием захватываю­щих и удерживающих функций — был довольно сильно противопо­ставлен большой палец. Но в структуре кисти еще немало особен­ностей, напоминающих кисть человекообразных обезьян. Челюсти были очень крупными. Малые размеры клыков, которые сильно не выступали, и отсутствие диастемы (промежутка между клыком и резцом) резко отличают австралопитековых от человекообразных обезьян и сближают с людьми. Средний объем мозга австралопите­ковых 522 см³ при размахе колебаний от 435 до 600 см³. Таким образом, он был больше среднего объема мозга современных человекообразных обезьян (горилла — 498 см³, шимпанзе — 394 см³), но не намного (рис. 8). Однако относительный вес их мозга (по сравнению с весом тела) значительно превосходил отно­сительный вес мозга современных антропоидов. По степени слож­ности коры головного мозга (о последнем свидетельствуют эндокраны — искусственные или в редчайших случаях естественные слепки внутренней полости черепа) австралопитековые мало чем отличались от современных человекообразных обезьян. Отметим в связи с этим, что средний объем мозга питекантропов и синантро­пов 974 см³, а современных людей 1450 см³. Разграничительная линия между австралопитековыми и древнейшими людьми прохо­дит в пределах класса 700—800 см³. Разумеется, это не исключает захождения индивидуальных вариаций, характеризующих размах внутригрупповой изменчивости. Отдельные представители древнейших людей могли иметь объем мозга и несколько меньше 700 см³. Средний вес их тела колебался от 36 до 55 кг.

Большинство исследователей относит австралопитековых к семейству гоминид, выделяя в особое подсемейство. Некоторые рассматривают их как подсемейство в семействе понгид (человеко­образных обезьян). В любом случае следует подчеркнуть, что австралопитековые входят в мир животных, а не в мир людей и величайший исторический скачок, отделяющий человека от жи­вотных, ими еще не был проделан. Но бесспорны, с другой стороны, существенные, принципиальные отличия австралопитековых от всех других человекообразных обезьян, выражающиеся прежде всего в прямой походке. Убедительным поэтому представляется определение австралопитековых В. П. Якимовым не как антропоид­ных, а как гоминоидных приматов, двуногих, обладавших свобод­ными от функции опоры верхними конечностями и относительно крупным и сложно построенным мозгом. Они имели также некото­рые признаки в строении черепа, зубной системы и скелета, отра­жавшие их сходство с древними людьми в значительно большей степени, чем это свойственно другим ископаемым и современным антропоидам, в том числе шимпанзе и горилле.

Обнаружение в Восточной Африке более древних, чем в Южной Африке, остатков австралопитековых в известной мере связано с благоприятными условиями для их сохранности. В Восточной Африке было много вулканов. В результате частых вулканических извержений слои с остатками австралопитековых и одновременных им животных покрывались прослоями туфов и лав. Последние представляют широкие возможности датировки калий-аргоновым методом. Однако можно, видимо, говорить и о более раннем по сравнению с Южной Африкой появлении здесь австралопитековых. Это, очевидно, связано с тем, что в Восточной Африке природные условия на рубеже неогена и четвертичного периода складывались для жизни приматов гораздо благоприятнее. Климат, в целом полупустынный, был более влажным в горах. Страна отличалась большей обводненностью, животный мир— разнообразием.

В Южной Африке австралопитековые обитали в основном на открытых пространствах, сходных с современными африканскими саваннами. Как известно, последние характеризуются сочетанием травянистого покрова с отдельными деревьями, группами деревьев и кустарниковыми зарослями.

Значительная часть австралопитековых являлась современ­никами древнейших людей олдувайской археологической эпохи палеолита (табл. 2, 3). В связи с этим высказывалась мысль, что австралопитековые представляли собой не непосредственных наших предков, а как бы модель антропоидных предков человека. Но некоторые восточноафриканские австралопитековые имеют древность если не до 5.5, то во всяком случае до 4 млн. лет. Они, таким образом, существовали гораздо раньше, чем появились древнейшие люди олдувайской эпохи. Находки их остатков свидетельствуют о том, что австралопитековых, по крайней мере часть их (обитавшую не только в Восточной, но и в Южной Аф­рике), можно рассматривать как непосредственных предков древнейших   людей.

В отдельных местонахождениях вместе с костями австралопи­тековых обнаружены расколотые длинные кости животных. Это дало основания Р. Дарту для предположения о существовании у них «остеодонтокератической (костнозубороговой) культуры», о том, что они использовали в качестве оружия и орудий кости и зубы убитых ими на охоте животных. Однако относящиеся сюда факты не могут считаться достаточно убедительными и хорошо проверенными. Это же можно сказать о сообщениях, касающихся принадлежности австралопитековым найденных в большей или меньшей близости от их костей грубооббитых каменных орудий. Не исключена возможность, что они уже начинали в отдельных случаях переходить к использованию и даже изготовлению про­стейших орудий. Представляется убедительным предложенное В. П. Якимовым определение австралопитековых как «стада обезьян, берущих палки» (здесь использована формулировка В. И. Ленина).³ Но уверенно говорить о том, что они изготовляли орудия,   нет   оснований.

Кости некоторых австралопитековых найдены в пещерах. Возможно, они иногда заходили в пещеры или даже селились в их наружной части, хотя хищные животные тоже могли занести в пе­щеры   части   туш   убитых   ими   австралопитековых.

Наряду с переходом австралопитековых, единственных из всех человекообразных обезьян, к ходьбе на двух ногах пред­ставляет исключительное значение переход многих австралопите­ковых, тоже единственных из всех человекообразных обезьян, к довольно широкому употреблению мясной пищи. О последнем свидетельствуют строение их зубов и нижних челюстей, а также находки вместе с их костями остатков убитых ими животных, в частности павианов и копытных.

Итак, австралопитековые — это человекообразные обезьяны, у которых уже возникла походка на двух ногах, которые начали питаться мясом и находились на пороге очеловечивания.

[:ua]Проблема межі[:ru]Проблема грани[:en]The problem of the verge

Если австралопитековые обезьяны непосредственно подошли к рубежу, отделяющему животный мир от человеческого общества, то древнейшим обезьяноподобным человеком, уже выделившимся из животного состояния, являлся, согласно пред­ставлениям, утвердившимся в современной археологической и антропологической науке, Homo habilis (Гомо хабилис), остатки которого впервые были открыты в 1960 г. в Олдувайском ущелье в Танзании. Превращение обезьян в людей, стада животных в человеческое общество было очень длительным, сложным, проти­воречивым процессом, занявшим несколько миллионов лет и захватившим обширные территории. В конце неогена и на рубеже неогена и эоплейстоцена в Африке, на юге Европы и на юге Азии жило много разных видов человекообразных обезьян, физическое строение которых, а в известной мере и образ жизни обнаруживали предпосылки очеловечивания. Они в большей или меньшей степени приближались к пути, который вел к древнейшим людям. Среди таких обезьян следует назвать дриопитеков, рамапитеков, удабнопитеков, разнообразных австралопитековых и примыкающих к последним гигантопитека (Северная Индия, Южный Китай) и мегантропа (Ява). Подавляющее большинство их вымерло, не дав потомков, было сметено процессом отбора, не смогло про­существовать и приспособиться к новым, изменившимся условиям жизни. Это была настоящая эволюционная мельница. Так, разви­тие гигантопитеков в направлении увеличения размеров тела лишило их пластичности и в конечном счете послужило причиной вымирания при относительно быстрых изменениях окружающей среды. Сходная судьба постигла других антропоидов. Некоторые из ископаемых человекообразных обезьян той же эпохи развились в современных человекообразных обезьян — в гиббонов, орангута­нов, горилл и шимпанзе. И лишь небольшая часть ископаемых человекообразных обезьян неогена, близко напоминавшая тех австралопитековых, остатки которых дошли до нас, постепенно закрепила у себя двуногое хождение, трудовые навыки и перешла к систематическому изготовлению орудий, стала широко за­ниматься охотой и широко употреблять в пищу мясо, одним словом, постепенно превратилась в людей. Очень метким является замечание Ф. Энгельса, указывавшего, что после тысячелетней борьбы рука, наконец, дифференцировалась от ноги, установилась прямая   походка   и   человек   отделился   от   обезьяны.

Возник вопрос о грани, разделявшей человека, с одной стороны, и человекообразных обезьян, находившихся на пути очеловечива­ния, с другой, о критериях, позволяющих отделить остатки, принадлежавшие древнейшим обезьяноподобным людям, от таких же остатков, принадлежавших ископаемым человекообразным обезьянам, находившимся на пути превращения в людей.

Основное отличие человека от всех животных, даже самых высокоорганизованных, это труд, изготовление орудий труда.. Данный критерий, философски обобщенный Ф. Энгельсом в работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»,⁶ стал в настоящее время в результате поступательного развития антропологии и археологии палеолита общепризнанным как среди советских, так и среди зарубежных исследователей.

Современная археология палеолита располагает критериями, позволяющими отделить даже самое бесформенное древнейшее каменное орудие, обработанное человеком, от псевдоорудия. Такие критерии разработаны в трудах П. П. Ефименко [19531, К. П. Окли [Oakley, 1961a], В. Адриана [Adrian, 1948] и других исследова­телей.   Кратко   остановимся   на   них.

Основным материалом для изготовления орудий в палеолите был кремень. В природе нет материала столь же распространен­ного, как кремень, и в то же время обладающего столь же ценными для первобытной техники качествами: твердостью и способностью раскалываться в любом желаемом направлении. Раскалывается кремень на тонкие пластины с гладкими, словно отполированными плоскостями и острыми режущими краями. При известной сно­ровке от куска кремня можно откалывать отщепы любой величины и формы. Там, где кремень отсутствовал или был труднодоступен, палеолитические люди изготовляли орудия из кварцита, обсидиана (вулканическое стекло), кремнистого сланца (английское обозна­чение— chert), андезита и других пород камня, иногда даже из ископаемого, окаменелого дерева.

Древнейшими каменными изделиями начиная с первой архео­логической эпохи палеолита, олдувайской, были отщепы камня. Признаком того, что отщеп отколот рукой человека, а не образо­вался в результате действия природных факторов, является изве­стная правильность огранения его наружной поверхности, воз­никшая в результате последовательных сколов с одного и того же куска (желвака или голыша) камня, производимых для того, чтобы выровнять этот кусок и удалить покрывавшую его корку. Признаком искусственного отделения отщепа от желвака, голы­ша или куска камня служит, кроме того, характер отбиваемой поверхности, нижней поверхности откола, брюшка отщепа (рис. 9). У отщепа, отколотого человеком, эта поверхность имеет примы­кающую к точке удара выпуклость — ударный бугорок, а от него расходится своеобразная волнистость (раковистый излом). Осо­бенно хорошо бывают выражены ударный бугорок и волнистость у отщепов кремня и обсидиана. У отщепов других названных выше пород они выражены слабее. На поверхности ударного бугорка в свою очередь нередко заметны небольшие выщербины или изъя­ны — следы выкрашивания одной или нескольких мелких чешуек камня. Такие выщербины или изъяны обычно есть на ударном бу­горке отщепов, отделенных резким, сильным ударом, и тоже могут рассматриваться как признак того, что данный отщеп был наме­ренно отколот рукой человека. Ударная площадка — участок камня, по которому был нанесен удар,— у отщепов, отделившихся без вмешательства рук человека (например, в результате удара камня о камень в русле реки или при осыпи), имеет случайный характер. Нередко она непропорционально велика по отношению к величине самого отщепа. У отщепов, отколотых человеком, удар­ная площадка во многих случаях значительно меньше. Когда же речь идет не об отщепе, а об оббитых голышах и кусках камня, тоже являвшихся древнейшими каменными изделиями, распрост­раненными начиная с олдувайской эпохи, то тут свидетельством их намеренной обработки служит наличие на них следов ряда систематических, идущих в определенном порядке сколов. Важно также, что поверхность этих сколов более светлая, покрытая бо­лее слабой патиной (слабее латинизированная), чем остальная, необработанная человеком и, таким образом, более древняя по­верхность голыша или куска. Наконец, резкое отличие формы намеренно оббитых-голышей и кусков камня от формы залегаю­щих здесь же необработанных галек тоже свидетельствует о их связи с деятельностью человека. Что же касается серий мелких вы­щербинок, часто заметных по краям кусков, осколков и отщепов камня и иногда рассматриваемых как следы вторичной обработ­ки, подправки,⁹ то, пытаясь связать их с человеческой деятельно­стью, необходимо быть особенно осторожным. Во многих случаях такие выщербинки являются на самом деле не ретушью, нанесен­ной человеком, а псевдоретушью, образовавшейся в результате давления камня на камень или удара камня о камень в природ­ных условиях. Их можно уверенно приписать человеку лишь если на этом же камне наблюдаются другие признаки намеренной об­работки или если речь идет о находке, сделанной в палеолитиче­ском культурном слое.

Критерии искусственной обработки древнейших каменных изделий малоприменимы при определении единичных предметов. Но, если на целой серии отщепов, галек, кусков камня наблюда­ются охарактеризованные выше признаки, отделяющие в то же время эту группу от группы камней, подобных признаков не имеющих, можно уверенно говорить о том, что перед нами не псевдоорудия, не так называемые эолиты, а примитивные камен­ные изделия, артефакты, как бы грубы и бесформенны они ни были. Многое зависит и от условий обнаружения. Если отщепы, гальки, куски камня найдены в древнепалеолитическом слое вмес­те с другими культурными остатками (обломки костей, угли и т. д.), если речь идет об образцах породы камня, принесенных издалека, то можно с гораздо большей уверенностью говорить об их  связи  с человеческой деятельностью, чем если бы речь шла о предметах, со­бранных   на   поверхности   земли или обнаруженных в перемытых аллювиальных отложениях.  В последних случаях исследователь должен   особенно   придирчиво  искать и рассматривать признаки искусственной   обработки   камня, чтобы не принять псевдоорудия: за изделия человеческих рук.

Перейдем теперь от каменных изделий к морфологии челове­ка. Позволяет ли физическое строение наших предков сделать вы­вод о принадлежности определенных костей ископаемой челове­кообразной обезьяне, находившейся на пути превращения в че­ловека, или же человеку   едва  выделившемуся из животного состояния?

Согласно одной точке зрения, развитой в трудах французского нейрохирурга Ж. Антони и советского антрополога М. И. Урысона [1970], в настоящее время наука не располагает, да и вряд ли когда-либо будет располагать морфологическим критерием, с помощью которого можно было бы отдифференцировать ископае­мую высокоразвитую человекообразную обезьяну от древнейшего человека, находившегося на самом начальном этапе своего раз­вития, Между той и другим невозможно провести морфологиче­скую грань. Эта невозможность обусловлена не отсутствием в современной науке соответствующих тонких методов, которые позволили бы установить морфологические различия, а тем, что такие формы почти не различались между собой в морфологиче­ском отношении. Единственным надежным критерием «человеч­ности» ископаемого высокоорганизованного примата могут слу­жить следы его деятельности в виде орудий труда.

Многие исследователи не соглашаются с такой точкой зрения: и утверждают существование морфологических критериев, поз­воляющих отграничить древнейшего человека от ископаемой человекообразной обезьяны. В советской антропологической литературе эти взгляды развиты В. П. Якимовым [1966] и В. И. Кочетковой [1973]. Поддерживается положение о «мозговом Рубиконе», отделяющем людей от животных и проходящем в пре­делах класса 700—800 см³, с естественным захождением индиви­дуальных вариаций. Мы полагаем, прав А. А. Зубов [1973], утверждающий, что главным было усложнение структуры мозга при переходе от обезьяны к человеку, появление в коре мозга, как об этом свидетельствуют слепки эндокранов, специфиче­ских человеческих черт. Рассматривая вопрос о морфологиче­ских критериях, которые позволяют отнести ту или иную неяс­ную находку костных остатков к человеку, а не к обезьяне, Зу­бов справедливо подчеркивает, что решающим тут должно быть не только наличие и количество признаков сходства с челове­ком, но и то, в какой мере они связаны с самой существенной особенностью гоминид, с трудовой деятельностью. Здесь преж­де всего следует обратить внимание на высокое развитие и сложную дифференциацию ведущей системы органов труда, т.е. рук и головного мозга. С другой стороны, нельзя забывать, что первые существа, только что перешедшие к трудовой деятель­ности, ничем еще морфологически не отличались от своих пред­шественников. Морфологические показатели трудовой деятель­ности появились лишь спустя очень большой промежуток вре­мени, накопившись через многие поколения. Все это говорит о том, что к проблеме грани между человеком и животным сле­дует подходить диалектически.

[:ua]Найдавніші люди. Палеоантропологічні та археологічні знахідки у Східній Африці[:ru]Древнейшие люди. Палеоантропологические и археологические находки в Восточной Африке[:en]Ancient people. Paleoanthropological and archaeological discoveries in East Africa

Около 20 лет тому назад считалось общепризнанным, что древнейшим обезьяноподобным человеком был питекантроп, кости которого найдены на о-ве Ява в Индонезии и который жил около 800 тыс. лет назад. Таким образом, длительность истории человечества определялась как имеющая несколько меньше 1 млн. лет. Однако за последние 10—15 лет эти устоявшиеся представления о происхождении человека подверглись корен­ному пересмотру. Оказалось, что древнейшие обезьяноподобные люди, изготовлявшие примитивные, грубые каменные орудия и охотившиеся на крупных животных, выделились из животного состояния не около 1 млн. лет назад, а свыше 2.6 млн. лет назад, что древнейшим человеком был не яванский питекантроп, а бо­лее примитивный и древний восточноафриканский Homo habilis, в то время как яванский питекантроп отражает несколько более высокий уровень развития физического типа первобытных людей.

Весь этот пересмотр устоявшихся, вошедших в учебники поло­жений связан в значительной степени с археологическими и палеоантропологическими открытиями, сделанными за последние годы в Олдувайском ущелье в Танзании (рис. 6). Важные дополне­ния к олдувайским материалам доставили также раскопки в Кении и Эфиопии. Впрочем, эти открытия не имели бы столь далеко идущих результатов, если бы невозможность применить к ним калий-аргоновый метод абсолютной датировки (см. вы­ше, с. 16).

Олдувайское ущелье, расположенное на севере Танзании, в 36 км к северо-востоку от оз. Эяси, имеет около 40 км длины, 100—130 м глубины и прорезает мощную толщу озерных и субаэральных отложений, чередующихся с прослоями вулканиче­ских туфов и пеплов, особенно пригодных для датировки калий-аргоновым методом. Остатки ископаемых животных были обна­ружены в Олдувайском ущелье начиная с 1911 г. Но очень при­митивные, бесформенные палеолитические каменные изделия, залегавшие здесь же, не привлекли к себе внимание проводив­ших работы естествоиспытателей. Только с 1931 г. во время ши­роких археологических и палеонтологических раскопок, развер­нутых в этих местах Луисом Лики, были обнаружены и описаны многочисленные разновозрастные палеолитические  культурные остатки. После смерти Л. Лики раскопками руководит его жена Мэри Лики. За последние 15 лет раскопки в Олдувайском ущелье доставили черепа и другие кости человекообразных обезьян и древнейших обезьяноподобных людей, а также остат­ки деятельности последних [Иванова, 1965; Урысон, 1970, 1976; Кларк, 1977; Leakey, 1971]. Современные средства сообщения, в частности реактивная авиация, делают раскопки большого научного значения, где бы они ни проводились, доступными для посещения исследователей со всех концов мира. Работы в Ол­дувайском ущелье превратились за последние годы в подлинно международное научное предприятие. Там побывали, приняли участие и смогли проверить как строгость методики работ, так и обоснованность заключений руководителей раскопок многие археологи, антропологи, геологи из самых разных стран. Таким образом, наблюдения и выводы, сделанные в Олдувайском ущелье, а также в Кении и Эфиопии, проверены и в значитель­ной степени апробированы мировой наукой.

Озеро (или какой-то водный поток), существовавшее на мес­те нынешнего Олдувайского ущелья до 2 млн. лет назад, при­влекало на свои берега многочисленных животных, а также древних людей. В ряде пунктов остатки охотничьих стойбищ последних сохранились в геологических отложениях в непереотложенном состоянии, примерно так, как их побросали древние охотники: разбитые кости животных, являвшиеся пищевыми от­бросами, осколки камня, получившиеся в процессе изготовления орудий, законченные каменные орудия.

Стратиграфия Олдувайского ущелья следующая (снизу вверх):

Пачка слоев I (Bed I)¹⁰ — мощность до 40 м, содержит несколько культур­ных слоев, относящихся к олдувайской эпохе палеолита.

Пачка слоев II (Bed II)— мощность 20—30 м, содержит в нижней части несколь­ко олдувайских культурных слоев, выше залегают древнеашельские слои, на отдельных  участках  чередующиеся со слоями развитого олдувая.

Пачка слоев III — мощность 10—15 м. Археологические остатки редки, ашельского   типа.

Пачка слоев IV — мощность около 45 м, содержит несколько ашельских культурных слоев.

Пачка слоев V — содержит позднепалеолитические культурные остатки.

Для нас интерес Представляют пачки I и II, описанные в фун­даментальной монографии М. Лики [Leakey, 1971]. В 1959 г. в пачке I Л. и М. Лики был открыт череп обезьяноподобного существа, не отличавшегося от австралопитековых. Его объем мозга (530 см³) не превосходил средний объем мозга последних. Но залегание в этом же слое примитивных каменных орудий дало основание для утверждения того, что череп в действительности принадлежит не австралопитековой обезьяне, а более раннему, чем яванский питекантроп, обезьяноподобному человеку. Этому человеку было присвоено название «зинджантроп». Однако в 1960 и в последующие годы в пачке I были найдены кости гораздо более развитого, чем зинджантроп, существа. Первые его остатки об­наружены глубже черепа зинджантропа. Поэтому он первона­чально получил название «презинджантроп». Последующие на­ходки сделаны на разных глубинах: на том же уровне, что и зинд­жантроп, и несколько выше. Всего в настоящее время из пачки I известны остатки не менее пяти особей этого существа. Именно его деятельности и приписывают теперь залегающие здесь же камен­ные орудия олдувайской эпохи. Это существо получило название Homo habilis и большинством исследователей рассматривается как древнейший из ныне известных обезьяноподобных людей, бо­лее древний и примитивный, чем яванский питекантроп. Зинд­жантроп считается австралопитековой обезьяной, являвшейся охотничьей добычей Homo habilis, подобно ряду других животных, разбитые кости которых залегают в том же слое. Калий-аргоновые даты Homo habilis многочисленны, хорошо проверены и достовер­ны. Они определяют его древность в 1.75 — 1.85 млн. лет. Продол­жительность существования поколений Homo habilis в Олдувайском ущелье примерно 50—100 тыс. лет.

Над остатками Homo habilis в средней и верхней частях пачки II в 60-е гг. найдены кости нескольких особей так называе­мого олдувайского питекантропа, близко напоминавшего яван­ского питекантропа. Достоверные абсолютные даты для него от­сутствуют. Не установлена твердо и связь олдувайского питекан­тропа с археологическими остатками определенной эпохи. Однако эта находка исключительно важна, ибо документирует более позднее положение питекантропа по сравнению с Homo habilis. В нижней части пачки II вместе с каменными орудиями олдувай­ской эпохи найдены также остатки нескольких особей, причисляе­мых рядом исследователей к Homo habilis. Незначительная часть специалистов относит их к примитивным питекантропам. В пачке II на разных глубинах встречены и остатки австралопитековых (парантропов), вероятно, подобно зинджантропам, являвшихся охотничьей добычей древних людей.

Homo habilis представлял собой двуногое существо ростом 122—140 см. Объем его мозга, по Тобайэсу, 675—680 см³ (в более поздней работе Тобайэс опустил эту цифру до 657 см³), т. е. больше, чем у австралопитековых, но меньше, чем у питекантропов [см.: Howells, 1973]. Верхняя и нижняя челюсти меньше, чем у австралопитековых, но в пределах вариаций челюстей питекант­ропа и современного человека. Кости руки демонстрируют сочета­ние очень примитивных особенностей, резко отличающих их от костей руки современного человека, с признаками, характерными для последнего. Кисть Homo habilis способна к силовому зажиму огромной мощности. Об этом, в частности, свидетельствуют нео­бычайно широкие ногтевые фаланги и общая массивность труб­чатых костей кисти [Хрисанфова, 1967]. Обладала ли она в равной степени способностью к тонким движениям, характерным для руки современного человека,— неясно. Во всяком случае рука Homo habilis была вполне способна к изготовлению грубых каменных орудий, найденных в пачке I Олдувайского ущелья.

Кости стопы по большинству особенностей находится в преде­лах их вариаций у современного человека. Homo habilis — несом­ненно прямоходящее существо, хотя и не в такой степени, как сов­ременный человек.

Таким образом, о промежуточном положении Homo habilis между австралопитековыми обезьянами и питекантропами свиде­тельствуют его физическое строение, стратиграфическое место, а также абсолютные даты.

За измеряемый сотнями тысячелетий промежуток времени, в течение которого существовали Homo habilis, их физическое строение почти не изменилось. Это контрастирует с более быстры­ми изменениями морфологии питекантропов, неандертальцев и может рассматриваться как специфическая особенность самого начального этапа развития людей, особенность, напоминающая развитие австралопитековых.

Каменные орудия, происходящие из пачки I Олдувайского ущелья, техника, хозяйство и образ жизни древнейших людей будут охарактеризованы ниже (с. 58—67). А сейчас надо отметить, что приведенная интерпретация остатков Homo habilis, хотя и раз­деляется большинством антропологов и археологов, не является бесспорной. Нет оснований сомневаться в намеренной обработке найденных в пачке I каменных изделий. Но некоторые исследова­тели— В. П. Якимов, В. И. Кочеткова и др.— считают, что они еще не представляют собой настоящих орудий человека и что изго­товлявший их Homo habilis еще не был человеком в соб­ственном смысле слова, а лишь стоял на пороге очеловечения. Такой скепсис вызван весьма примитивным строением Homo habilis, тем, что он по своей морфологии тесно примыкает к австра-лопитековым. Названные исследователи относят Homo habilis к австралопитековым обезьянам. Но и среди ученых, признающих Homo habilis человеком (к ним принадлежит и автор этой книги), одни рассматривают его как древнейшего архантропа, более древ­него и примитивного, чем также относящиеся к архантропам пите­кантроп и синантроп. Другие же выделяют Homo habilis в особый вид, предшествующий Homo erectus. К последнему они относят яванского и олдувайского питекантропов, синантропа, атлантропа и т. д.

Homo habilis, вероятно, был распространен достаточно широко» [Урысон, 1966, 1976; Pilbeam, 1972, 1975]. На территории Респуб­лики Чад, в 600 км к северо-востоку от Нджамены, в 1961 г. найден обломок черепа чадантропа, имевшего, судя по сопровождающим фаунистическим остаткам, древность около 1 млн. лет. Физическое строение чадантропа обнаруживало признаки как австралопитековых, так и питекантропов. С ним не найдено каменных орудий,. но изделия олдувайской эпохи в этом районе встречаются.

Выдающиеся открытия в Олдувайском ущелье явились толч­ком для развертывания в конце 60-х и в 70-х гг. широких разведок и раскопок в Кении, на берегах оз. Туркана, и в Эфиопии (рис.6). Они проводились международной экспедицией под руководством французских, американских и кенийских археологов, антрополо­гов и палеонтологов (К. Арамбур, И. Коппен, Ф. К. Хауэлл, Р. Ли­ки. Эти работы доставили важные материалы для разрешения проблемы распространения первых людей, их возраста и культуры..

В Кении, в местонахождении Кооби-Фора, в 1970 г. обнаружен культурный слой, имеющий калий-аргоновую дату 2.6 млн лет и содержащий каменные изделия олдувайской эпохи. Эти древней­шие из известных человеческих орудий почти на 1 млн. лет старше орудий из самых нижних слоев Олдувайского ущелья. Находки в Кооби-Форе, таким образом, позволяют утверждать, что люди выделились из животного состояния уже 2.6 млн. лет назад, если не раньше. В Кооби-Форе найдены кости австралопитековых обезьян. Часть костей, возможно, принадлежит Homo habilis.

В долине р. Омо, на юго-западе Эфиопии, изучены древние отложения, достигающие общей мощности 1000 м и охватывающие период продолжительностью более 3 млн. лет. В этих отложениях открыты олдувайские каменные орудия, имеющие древность от 1.9 до 2.2 млн. лет, а также большое число костных остатков различ­ных австралопитековых обезьян, возраст которых 2—4 млн. лет. Некоторые из них, относительно более поздние, тоже могут принадлежать Homo habilis.

Вполне вероятны находки в будущем остатков Homo habilis и их культуры и в других частях Африки, а также на юге Азии и Европы.

[:ua]Пітекантропи (Homo erectus) та їх поширення. Яванські пітекантропи. Синантроп. Знахідки кісткових залишків інших архантропов в Азії, Європі та Африці[:ru]Питекантропы (Homo erectus) и их распространение. Яванские питекантропы. Синантроп. Находки костных остатков других архантропов в Азии, Европе и Африке[:en]Pithecanthropus (Homo erectus) and their distribution. Javanese Pithecanthropus. Peking Man. Finds other bone remains archanthropines in Asia, Europe and Africa

В 70-х гг. XIX в., после того как работами Ч.Дарвина было доказано происхождение человека от ископаемых обезьян, последователь Дарвина Э. Геккель построил родословное древо животного мира от простейших животных до человека. Чтобы заполнить разрыв между ископаемыми человекообразными обезьянами и человеком, Геккель поместил в него промежуточную переходную форму, названную им обезьяночеловеком, или пите­кантропом. Какие-либо остатки такого питекантропа не были известны, но Геккель исходя из учения Дарвина доказывал, что питекантроп должен был существовать. Костные остатки обезьяночеловека Геккель рекомендовал искать на юго-востоке Азии, в тех районах, где в настоящее время водятся человекообразные обезьяны и где можно было предположить наличие на рубеже четвертичного периода наиболее благоприятных условий для очеловечения обезьян.

К гипотезе Э. Геккеля присоединился голландский исследова­тель Е. Дюбуа. В 1887 г. он отправился на юго-восток Азии на поиски остатков предсказанного Геккелем обезьяночеловека — этого недостававшего звена (распространенный в науке англий­ский термин — missing link) в общей цепи развития живых су­ществ. Сначала Дюбуа поехал на Суматру, но там ему не удалось обнаружить древних геологических слоев. И в 1890 г. он перенес работы на Яву. Здесь и произошло знаменательное событие — Дюбуа нашел то, что искал. В 1891 и 1892 гг. им были открыты близ Триниля в геологических отложениях, относящихся к началу четвертичного периода, черепная крышка, два коренных зуба и бедренная кость существа, совмещавшего признаки человека и обезьяны, того самого питекантропа, находки которого были предсказаны Геккелем (рис. 10). Открытие остатков питекан­тропа явилось настоящим триумфом материалистической науки.

В 1936—1941 гг. кости еще нескольких питекантропов были: обнаружены и изучены на о-ве Ява. Г. Кенигсвальдом. В их ис­следование внес также крупный вклад Ф. Вейденрейх. На новый этап разработка проблемы питекантропов перешла в 1951 г., после того как поисками и исследованием остатков питекантропов заня­лись индонезийские антропологи, геологи и археологи — С. Сартоно, Теуку Якоб и др. Ими было открыто и изучено значительное число черепов и других костей питекантропов, а также впервые получены калий-аргоновые даты для последних. В результате в настоящее время на Яве известны костные остатки нескольких десятков питекантропов, в том числе не менее девяти черепов [Иванова, 1965; Урысон, 1966; Нестурх, 1970; Jacob, 1972, 1973; Koenigswald, 1973a, 1973b; Sartono, 1973].

Наиболее древние из яванских питекантропов относятся к эоплейстоцену и, судя по новейшим калий-аргоновым датировкам,, имеют возраст 1.5—1.9 млн. лет. Они представлены черепом ребенка из Моджокерто и черепом «питекантропа IV», найденными вместе с эоплейстоценовой яванской фауной джетис. Это моджокертский питекантроп по своему физическому строению был при­митивнее других яванских питекантропов, занимал в общем про­межуточное положение между ними и Homo habilis. Его объем мозга был несколько меньше 800 см³. Подобно тому как в Восточ­ной Африке Homo habilis и олдувайский питекантроп сосущество­вали с австралопитековыми обезьянами, на Яве моджокертский питекантроп сосуществовал с мегантропами, которые представ­ляли собой форму, близкую к австралопитековым. Кости мегантропов найдены в тех же слоях вместе с фауной джетис; одна из челюстей мегантропа была раздавлена зубами большого кроко­дила.

Большая же часть яванских питекантропов относится к ниж­нему плейстоцену и связана с тринильской фауной Явы. На основа­нии калий-аргоновых определений она датируется 500 тыс.— 1 млн. лет назад. Их средний объем мозга 860 см³, с колебаниями у отдельных особей от 775 до 975 см³. Климат на Яве был тогда при­мерно на 6° С холоднее, чем в настоящее время. Основная масса растительных остатков, найденных вместе с тринильской фауной, принадлежит субтропической флоре. Питекантропы жили в леси­стой местности, по берегам рек, озер и моря, но не в самой гуще леса. Впрочем, тропические джунгли здесь в нижнем плейстоцене и не были распространены.

На Яве вместе с костями питекантропов не было найдено камен­ных орудий. Вероятно, это в значительной степени связано с тем, что кости питекантропов были перенесены и переотложены пото­ками лавы, разрушившими остатки их стойбищ. Есть основания думать, что часть яванских питекантропов, кости которых дошли до нас, даже погибла в результате вулканического извержения, если не была съедена тиграми. Во всяком случае физическое строе­ние яванских питекантропов в сопоставлении с физическим строением других азиатских, африканских и европейских архантропов, вместе с остатками которых найдены принадлежавшие им каменные орудия, позволяет утверждать, что яванские питекан­тропы уже систематически изготовляли орудия. Многие исследо­ватели предполагают, что древнепалеолитические патжитанские каменные орудия, напоминающие древнеашельские и найденные на Яве без сопровождающих палеонтологических и палеоантропологических остатков, были изготовлены питекантропами или их не очень отдаленными потомками. В последнее время Г. Кенигсвальд выдвинул предположение, что питекантропам принадлежала сангиранская каменная индустрия Явы; обычно ее датировали более поздней эпохой, временем существования неандертальского человека.

Архантропы (Homo erectus), к которым относятся яванские питекантропы, были распространены в эоплейстоцене и в нижнем плейстоцене далеко за пределами Индонезии и Восточной Африки. Один из наиболее известных и выразительных их представите­лей— синантроп, иначе — питекантроп пекинский или китайский питекантроп.

Остатки синантропа открыты на севере Китая, у сел. Чжоукоудянь, примерно в 50 км к юго-западу от Пекина (рис. 11). В холмистой местности, в скальных расщелинах и пещерах, распо­лагается ряд разновременных местонахождений костей ископае­мых животных. Пять из них содержат также первобытные камен­ные орудия. Наиболее достопримечательно местонахождение № 1 («Локус 1»), представляющее собой огромную открытую пеще­ру на склоне холма. Здесь в 1927—1937 и в 1949—1966 гг. проводи­лись систематические раскопки под руководством Пэй Вэнь-чжуна, Ян Чжун-цзяня, Цзя Лань-по, Д. Блэка, П. Тейяр де Шардена и других исследователей [Ефименко, 1953; Пэй Вэнь-чжун, 1954; У Жу-кан, Чебоксаров, 1959; Иванова, 1965; Урысон, Л966; Нестурх, 1970; Ларичев, 1969,1972]. Раскопки обнаружили черепа и другие кости более чем 40 синантропов, а также остатки их куль­туры. По своему физическому развитию синантроп близко напо­минал яванского питекантропа, но ушел вперед от него (рис. 12; 13, 4, 5). Объем мозга колебался от 915 до 1.225 см³, составляя в среднем около 1050 см³. Средний рост мужчин был 162—163 см, а женщин 152 см.

Синантроп являлся одним из самых поздних архантропов. Часть исследователей относит его ко второй половине минделя (конец нижнего плейстоцена) и датирует до 500 тыс. лет назад. Другие же относят его к миндель-риссу (начало среднего плей­стоцена) и датируют 200—300 тыс. лет назад. Для местонахожде­ния № 1 Чжоукоудяня имеется только одна недавно полученная [Howells, 1973] и недостаточно проверенная абсолютная дата — 300 тыс. лет назад.

Синантропы жили в большой пещере, впоследствии разру­шившейся. Вероятно, эту пещеру они занимали десятки, а может быть, и сотни тысячелетий; только за такое длительное время здесь могли накопиться отложения мощностью до 50 м. В отложе­ниях найдено много приготовленных к использованию синантро­пами грубых бесформенных каменных орудий. Обращает на себя внимание то, что орудия, найденные в основании толщи, не отли­чаются от орудий, найденных в ее самых верхних слоях. Это сви­детельствует об очень медленном развитии техники в начале человеческой истории, о том, что у древнейших людей орудия и техника их изготовления изменялись на протяжении десятков и даже сотен тысячелетий настолько медленно, что современные научные методы не позволяют отметить эти изменения.

Орудия изготовлялись синантропами главным образом из кварца, а также из известняка, песчаника и изредка из кремня. Гальки песчаника и кварца, которые подвергались обработке, брались из русла протекавшей по соседству реки. Кварц при раскалывании не дает осколков с таким прямым лезвием, как у кремня, обсидиана или кварцита. Но он хрупок и при наличии в нем трещин легко ломается. Поэтому обрабатывать его легко. Эти свойства, возможно, и привлекали древнейших людей, делав­ших самые первые шаги на пути обработки камня и еще не пол­ностью освоивших ценные качества кремня как материала для орудий. Орудия, найденные в местонахождении № 1 Чжоукоудяня (рис. 13, 6), представляют собой в большинстве крупные и мелкие бесформенные куски и осколки неправильных очертаний, имею­щие по краям или на конце с одной или с обеих поверхностей выщербины — следы заострения рукой человека, а иногда следы гpyбой оббивки. Отдельные экземпляры можно обозначить как острия, инструменты для скобления, рубящие орудия и т. д. Но устойчивых Серий похожих друг на друга экземпляров выделить нельзя. Да и эти грубые орудия попадаются единицами среди многих тысяч бесформенных осколков, отколотых в поисках наилучших. Начи­ная обрабатывать камень, человек, видимо, еще не знал, какие из осколков будут более пригодны для работы.  Большинство орудий синантропов настолько примитивно, что производит впечатление естественных осколков камня. Если бы они не были найдены в палеолитическом культурном слое вместе с костями синантропов и другими остатками культуры последних, их вообще нельзя было бы отнести к категории орудий. Но встречаются и хорошо выраженные отщепы со всеми призна­ками намеренного откалывания рукой человека (см. выше, с. 26— 28) — это так называемые -клектонские, нелеваллуазские отщепы, принадлежащие к группе наиболее архаичных примитивных отщепов и характеризующие в основном олдувайскую и древнеашельскую технику раскалывания. Отщепы типа леваллуа и мустьерские, имеющие ударные площадки со следами фасеток, здесь отсутствуют.

В литературе встречаются указания на наличие у синантро­пов примитивных костяных орудий — расколотых костей и рогов, заостренных на конце путем натачивания и оббивки. Среди иссле­дователей Чжоукоудяня нет единого мнения по поводу этих пред­метов. Пэй Вэнь-чжун считает, что в действительности здесь речь идет о необработанных костях и что нет оснований говорить о су­ществовании костяных орудий. В противоположность этому Цзя Лань-по признает наличие у синантропов небольшого числа очень примитивных костяных орудий, часть которых могла употреблять­ся для выкапывания из земли корней и клубней диких растений. Отметим, что в Олдувайском ущелье в пачке II вместе с остатками олдувайского питекантропа и в очень небольшом количестве в пачке I вместе с остатками Homo habilis тоже встречены облом­ки костей животных со следами оббивки и заглаживания на конце.

Несомненно, что синантропы пользовались и простейшими деревянными орудиями — палками и дубинами. Но они до нас не дошли.

Важнейшим элементом культуры, сыгравшим огромную роль в развитии первобытного человечества, был огонь. В Олдувайском ущелье, где культурные слои хорошо сохранились и не являются переотложенными, ни с костями Homo habilis, ни с костями олду­вайского питекантропа остатков огня не найдено. Видимо, он еще не был известен. Отложения, в которых залегают остатки яванских питекантропов, переотложены, подверглись разрушению и поэтому нельзя сказать определенно, знали здесь огонь или нет. А в Чжоукоудяне найдены следы костров — угли, зола, обожжен­ные камни. Скопление золы достигало на одном участке 6 м в толщину; очевидно, на этом месте в течение очень длительного времени непрерывно горел костер. В качестве топлива еще не использовались ни стволы деревьев, ни кости. Костры поддержи­вались, как об этом свидетельствует анализ происходящих оттуда углей, мелкими ветками, вероятно собранными или отломанными. Едва ли синантропы умели искусственно добывать огонь. Это достижение более высокой ступени развития. При употреблении в пищу трупов животных, погибших во время лесных или степных пожаров, при собирании корней и клубней на месте пожарища люди могли почувствовать преимущества приготовленной на огне пищи, а также ценные свойства огня. Полученному при пожаре или вулканическом извержении огню не давали угаснуть. Поддержива­ние неугасающего огня подготовило переход людей на следую­щей ступени развития к его искусственному добыванию. Труд­но предположить, что все группы архантропов, стоявших на той же ступени развития, что и синантропы из Чжоукоудяня, поль­зовались огнем. Вероятно, первоначально с огнем знакомились лишь некоторые из них.

Важную роль в хозяйстве синантропов играло собирание рас­тительной пищи — плодов, ягод, корней и т. д. В частности, си­нантропы питались маленькими ягодами, напоминавшими виш­ню; остатки этих ягод найдены в основании отложений Чжоукоу­дяня. Вместе с тем очень важную роль в хозяйстве синантропов играла охота. В Чжоукоудяне с каменными орудиями и золой перемешаны кости животных, на которых синантропы охотились. Некоторые из костей расколоты для добывания мозга. Основным объектом охоты были гигантские олени, которым принадлежит 70% всех найденных костей. Синантропы охотились также на мелких грызунов, медведей, саблезубых тигров, диких лошадей, кабанов, буйволов. Иногда добычей становились даже слоны и носороги.

Бесформенность, атипичность каменных орудий синантропа, то, что большая их часть изготовлена из кварца, делает очень затруднительной его точную археологическую датировку. Он бес­спорно относится к начальным этапам палеолита, примерно одно­временен самому концу олдувайской археологической эпохи, древнему ашелю, может быть, началу среднего ашеля (см. выше, г. 17). Более точная археологическая датировка синантропа пока невозможна.

В местонахождении № 1 Чжоукоудяня в настоящее время раскопана примерно лишь треть культурных напластований, со­держащих остатки синантропа. Еще не исследованная толща Отложений в дальнейшем может доставить много нового и нео­жиданного для понимания происхождения человека и его древ­нейшей культуры.

Что касается других археологических местонахождений Чжоукоудяня, то пункт № 13 немного древнее местонахождения си­нантропа, а № 15 — более поздний. Они доставили некоторое количество грубых каменных орудий. Так называемая верхняя пещера Чжоукоудяня содержит культурные остатки и кости иско­паемых людей, относящиеся к позднему палеолиту.

Остатки архантропа, более примитивного по своему физиче­скому строению и более древнего, чем синантроп из Чжоукоудя­ня, найдены китайскими археологами в 1963 — 1964 гг. в Ланьтя-не, примерно в 900 км к юго-востоку от Пекина (пров. Шэньси). Это так называемый ланьтяньский синантроп, сближаемый с древнейшими, моджокертскими питекантропами, которые сопро­вождаются фауной джетис. Его предположительно относят к нижнему плейстоцену и датируют 500—600 тыс. лет назад. Одна­ко новые калий-аргоновые даты, полученные для моджокертского питекантропа (1.9 млн лет), вероятно, заставят удревнить и ланьтяньского питекантропа. Объем его мозга был меньше 800 см³, возможно, приближался к 750 см³. С ним найдены мно­гочисленные фаунистические остатки. Поблизости обнаружены каменные изделия, в том числе отщепы и ручные рубила, но связь последних с человеческими костями твердо не установлена.

В нескольких пещерах Лаоса и Вьетнама в отложениях, отно­сящихся к нижнему плейстоцену и к началу среднего плейстоце­на, найдены зубы ископаемых людей, сближаемых с синантро­пами [Борисковский, 1971]. Очевидно, в начале палеолита архан-тропы были широко распространены в    Юго-Восточной    Азии.

В Европе достоверные и обстоятельно изученные костные остатки архантропов, в общем близких по времени пекинскому синантропу, найдены в четырех местах. Это не сопровождающаяся бесспорными археологическими находками очень массивная гейдельбергская челюсть, обнаруженная еще в 1907 г. недалеко от г. Гейдельберга, у дер. Мауэр (ФРГ). Одни исследователи относят ее к гюнц-миндельскому времени, другие — к минделю (см. выше, с. 8—10). Таким образом, она примерно одновременна древнеашельской археологической эпохе, может быть, непосредственно ей предшествует. В Венгрии, на стоянке Вертешсёллёш, относя­щейся к миндельскому времени, Л. Вертеш, производя в 1963— 1968 гг. раскопки, обнаружил обломки черепа взрослого архан­тропа, напоминавшего синантропа, но несколько превосходив­шего последнего по уровню физического развития, и обломки зу­бов семилетнего ребенка, видимо относившегося к архантропам (см. ниже, с. 68). Обломок человеческого зуба, также, по-види­мому, принадлежавший архантропу и датируемый нижним плейстоценом (гюнц-миндель), открыт вместе с остатками иско­паемой фауны и с примитивными каменными изделиями на тер­ритории Чехословакии, в Пржезлетице, недалеко от Праги [Fejfar, 1976; Fridrich, 1972]. Наконец, интересные находки сделаны в пещере Араго, в Тотавеле (юг Франции, деп. Восточные Пиренеи), в культурном слое, относящемся к началу рисса. Слой со­держал кости пещерного медведя, мосбахской лошади, носорога Мерка, северного оленя и других животных, а также примитив­ные каменные орудия, напоминающие древний тейяк (вариант или путь развития древнепалеолитической техники, относящейся в основном ко времени перехода от ашеля к мустье) и обнаруживающие вместе с тем некоторые аналогии орудиям из Вертешсёллёша. Здесь А. и М.-А. Люмлей нашли во время раскопок 1969—1971 гг. две нижние челюсти архантропов. Они обнаружи­вали сходство с гейдельбергской челюстью и с челюстью из Азыхской пещеры в Азербайджанской ССР (см. ниже, с. 98). Одна челюсть принадлежала 20-летнему мужчине, другая — женщине 40—55 лет. Был также открыт череп 20-летнего архантропа [La Prehistoire..., 1976].

Значительное количество костных остатков архантропов доста­вила Северная и Восточная Африка. В первой это находки у Тернифина в Алжире и близ Касабланки в Марокко. У Тернифина в 1954—1955 гг. К. Арамбур обнаружил три нижние челюсти (рис. 14) и обломок черепа человека, весьма близкого к питекан­тропу и синантропу,—-так называемый атлантроп мавританский, или тернифинский человек, относимый к раннему минделю. С его остатками найдены кости слона, носорога, гиппопотама, жирафа, махайрода и т. д., а также весьма выразительные каменные орудия, датируемые древним ашелем: ручные рубила, отщепы и др. Вблизи Касабланки, в гроте Сиди-Абдеррахман, П. Биберсон в 1955 г. в культурном слое, содержащем каменные орудия (рубила, отщепы и др.), кости носорога, дикой лошади, газели и других животных, открыл два небольших обломка нижней челюсти иско­паемого человека. Находка датируется концом миндель-рисса и началом рисса. Часть исследователей считает человека из Сиди-Абдеррахмана архантропом, близким к атлантропу мавританско­му. Однако многие трактуют его уже как неандертальского че­ловека. Обломок черепа архантропа найден в 1973 г. в средне-ашельском культурном слое одной из стоянок Мелка-Контуре в Эфиопии, в 50 км к югу от Аддис-Абебы. Наконец, остатки не­скольких архантропов (олдувайских питекантропов) найдены над костями Homo habilis в пачке II Олдувайского ущелья.

Что же касается телантропа капского, обломки двух нижних челюстей которого открыты в пещере Сварткранс на территории ЮАР, то большинство исследователей относит его к архантропам, сближая с примитивными питекантропами из нижней части пачки II Олдувайского ущелья.

Все названные представители архантропов многими исследо­вателями убедительно причисляются к одному виду (реже — к одному роду) — Homo erectus. Между ними существует ряд морфологических различий. В отдельных случаях различия имеют хронологическое, стадиальное значение, выражаются в большей или меньшей примитивности. Homo habilis, возможно, являлся представителем наиболее ранней и примитивной стадии развития того же вида (рода). К несколько более позднему этапу этого развития относятся находки в нижней части пачки II Олдувай­ского ущелья, моджокертские питекантропы с Явы и ланьтяньский синантроп. А архантропы из Вертешсёллёша и синантропы из Чжоукоудяня характеризуют наиболее позднюю стадию.

Переходя к общему описанию физического строения архантро-лов, следует отметить, что они примерно на 30 см выше ростом, чем Homo habilis. Череп характеризуется наличием сплошного, очень массивного надглазничного валика. Стенки черепа толстые. Мозг архантропов был крупнее, чем у их предшественников. Его объем колебался от 750 до 1225 см³ при средней величине 1000 см³. Обращает на себя внимание наряду с общим увеличением че­репной коробки по сравнению с человекообразными обезьянами увеличение высоты ее свода. Эндокранные слепки, как показали исследования В. И. Кочетковой [1973] и Ю. Г. Шевченко [1971], свидетельствуют не только о существенном увеличении объема мозга архантропов, но и об усложнении его структуры. Разра­стание коры больших полушарий шло неравномерно по областям. Некоторые ее участки получили особенно быстрое развитие; они расположены в теменной области, в нижнелобной и в верхней задней части лобной доли, т. е. в зонах коры, связанных со спе­цифическими функциями труда и речевого общения. Произошла, таким образом, качественная перестройка коры головного мозга. На эндокранах яванских питекантропов выражена значитель­ная асимметрия борозд и извилин головного мозга. В левом по­лушарии нижняя лобная извилина носит более гоминидный ха­рактер, чем в правом, возможно, в связи с развитием праворукости, пользования при работе по преимуществу правой рукой. Как известно, эта особенность отличает человека от всех животных. Она уже была выражена у яванских питекантропов и еще лучше заметна у синантропов из Чжоукоудяня. Значительное прогрессивное развитие, испытанное у яванских питекантропов нижнетеменной областью, свидетельствует об усилении познавательной и целенаправленной их деятельности по сравнению с австралопитековыми и с Homo habilis. На основании изучения эндокранных слепков Шевченко высказывает предположение [1971], что у яванских питекантропов еще не имела места даже артикуля­ция звуков; можно предполагать лишь мимические двигатель­ные функции и гортанные нечленораздельные звуки. Мозг си­нантропов находился по всем этим признакам на несколько бо­лее высокой ступени развития. Суммируя, отметим, что главной особенностью в эволюции мозга древних людей было появление и развитие специфически человеческих областей, с помощью ко­торых осуществляются трудовые процессы, понятийное мышление и членораздельная речь [Кочеткова, 1973].

Нижняя челюсть архантропов массивная и широкая. Подбо­родочный выступ отсутствует. Зубы крупные.

Кости конечностей архантропов и на Яве, и в Чжоукоудяне сохранились в значительно меньшем количестве, чем их черепа. Иногда это связывают с тем, что многие из них пали жертвой тиг­ров, а тигр, нападая на человека, обычно не съедает только голову [Jacob, 1972]. Во всяком случае строение рук и ног архантропов нам известно не в достаточной степени. Еще сравнительно прими­тивный, в общем обезьяноподобный череп сочетался у них с ко­стями конечностей современного человеческого типа. Успехи в овладении двуногой походкой, достигнутые Homo habilis, были архантропами закреплены. Руки их целиком сосредоточены на тру­довых процессах, хотя по своему строению еще существенно отли­чались от рук современного человека.

[:ua]Рушійні сили процесу олюднення мавп[:ru]Движущие силы процесса очеловечения обезьян[:en]Drivers of humanization of monkeys

Проблема движущих сил процесса очеловечения обезьян трактуется в ряде работ советских антропологов, вышед­ших за последние годы [Урысон, 1964; Якимов, 1970, 1973, 1976; Неструх, 1970; Алексеев, 1975; Рогинский, 1977]. В настоящем изложении мы в основном будем следовать за ними.

Морфологически, по физическому строению, ископаемые люди отличались от своих предков, ископаемых человекообразных обезьян, по трем основным показателям («гоминидная триада») [см.: Алексеев, 1975] — прямохождение; приспособленная к тон­кому манипулированию кисть руки с противопоставляющимся большим пальцем; высокоразвитый, относительно крупный мозг. Но было бы грубой ошибкой сводить отличия человека от обезьян к этим морфологическим показателям. Главное отличие чело­века — труд, изготовление орудий труда. И названные морфоло­гические особенности, отделяющие людей от обезьян, непосредственно связаны с трудом, возникли у древнейших людей в процес­се общественного труда.

В произведениях основоположников марксизма-ленинизма, особенно в работах Ф. Энгельса, вскрыты движущие силы про­цесса очеловечения обезьян. Переход от животного к человеку был одним из величайших поворотов, скачков в развитии приро­ды. Разумеется, мы говорим о скачке в философском смысле этого слова и понимаем его не как нечто метафизическое. Воз­никновение человеческого общества означало появление совершен­но нового качества. На смену биологическим закономернос­тям приходят закономерности социальные. Но этот скачок был подготовлен миллионами лет развития приматов, когда обезья­ны постепенно стали усваивать все более и более прямую по­ходку, чем был сделан решающий шаг для перехода к человеку. Вслед за тем и взаимосвязано с тем приматы постепенно начи­нали переходить к труду. С другой стороны, на начальном эта­пе развития первобытного общества сохранялось еще немало лишь очень медленно преодолеваемых пережитков животного состояния.

Возникновение человеческого общества нельзя объяснить ис­ходя только из законов биологии. «Существенное отличие челове­ческого общества от общества животных состоит в том, что живот­ные в лучшем случае собирают, тогда как люди производят. Уже одно это — единственное, но фундаментальное—различие делает невозможным перенесение, без соответствующих оговорок, законов животных обществ на человеческое общество».¹⁴ В рабо­те «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»,¹⁵ написанной, по-видимому, в 1876 г., Ф. Энгельс, подытоживая в значительной степени свои и К. Маркса исследования в области становления человека, дал марксистскую трактовку причин очело­вечения обезьяны и всего процесса антропогенеза. Он подчеркнул, что основное отличие человека от животных — труд. Животное только пользуется внешней природой и производит в ней изменения просто в силу своего присутствия. В отличие от этого человек с помощью труда заставляет природу служить своим целям, господ­ствует над ней. Труд сделал самого человека. Решающим шагом для перехода от обезьяны к человеку было возникновение у на­ших предков прямой походки, переход обезьян к прямохождению. Тем самым их руки стали свободными. В процессе труда руки сосредоточивались на изготовлении орудий, и благодаря этому прямая походка наших предков на двух ногах закреплялась. В дальнейшем руки достигали все большего и большего развития, а взаимосвязано с этим развивалось все физическое строение, и в частности головной мозг. Овладение трудовыми процессами постепенно компенсировало биологическую невооруженность древ­нейших людей и создавало для них заметное преимущество в борьбе с окружающей природой.

Люди произошли от стадных антропоидов, труд их с самого начала был общественным, производившимся в коллективе, а сами они жили стадами. Развитие труда способствовало их более-тесному сплочению.

К. Маркс отмечал, что в любую историческую эпоху, при са­мых разнообразных формах труда всегда присутствуют три ос­новных момента: целесообразная деятельность, или самый труд, предмет труда и средства труда. Развивая это положение, он указывал: «Употребление и создание средств труда, хотя и свой­ственны в зародышевой форме некоторым видам животных, со­ставляют специфически характерную черту человеческого про­цесса труда...». Это же подчеркивал Ф. Энгельс, отмечая, что труд начинается с изготовления орудий.

Говоря о движущих силах процесса очеловечения обезьян, Ф. Энгельс указывал на большую роль речи: «Сначала труд! а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг, который, при всем своем сходстве с обезьяньим, далеко превосходит eго по величине и совершенству».

Ф. Энгельс, наконец, подчеркивал важную роль мясной пищи в процессе очеловечения обезьян. Человек не мог стать челове­ком без мясной пищи; одним из важных условий очеловечения явилось охотничье хозяйство.

Так характеризовали К. Маркс и Ф. Энгельс процесс антропо­генеза. За истекшие 100 лет огромный накопившийся палеоантропологический, археологический, биологический, геологический и т. д. материал позволил советским антропологам конкретизи­ровать и развить дальше эти положения. Следует подчеркнуть, что в настоящее время основная масса западноевропейских и американских антропологов и археологов признает в согласии с Ф. Энгельсом решающую роль труда, основного отличия челове­ка от обезьяны и силы, способствовавшей выделению человека из животного состояния [Sonneville-Bordes, 1967; Pilbeam, 1972; Howells, 1973]. В то же время как справедливо подчеркивает В. П. Якимов [1976], в большинстве зарубежных работ не упоми­нается имя Ф. Энгельса, как и имена советских исследователей, уже давно плодотворно развивающих данное положение.

Изучение костных остатков австралопитековых обезьян, Homo habilis и питекантропов целиком подтвердило утверждение Ф. Энгельса о решающем значении прямохождения для превращения обезьяны в человека. Переход некоторых человекообразных обезьян типа австралопитековых к передвижению только на двух ногах (двуногой локомоции) явился переломным моментом их раз­вития по направлению к людям, привел к существенной пере­стройке всего их организма. Немалую роль здесь сыграло и из­менение характера пищи. Развитие у предков человека всеяднос­ти или даже преимущественного питания животной пищей способ­ствовало перераспределению у них силы тяжести вследствие сокращения объема пищеварительного тракта. Трудно допустить, чтобы двуногими стали чисто растительноядные приматы, подоб­ные гориллам с их вечно наполненным огромным брюхом [Якимов, 1973]. Распространение охоты, шедшее одновременно с перехо­дом наших предков от жизни в лесах к обитанию на их опушках к в открытых травянистых пространствах типа саванн, имело дале­ко идущие последствия. Охота способствовала кооперации, объеди­нению людей в коллективном труде, укреплению социальных свя­зей внутри групп, а также между ними. К. П. Окли [Oakley, 1961a] справедливо указывает, что для получения определенного объема энергии хищнику надо меньше пищи, чем травоядному. Вместо того чтобы есть почти непрерывно, как их предки, древнейшие люди тратили большую часть своего времени на охоту. В результате этого нового образа жизни развились новые навыки и сноровки, человек начинал в меньшей степени зависеть от окружающей среды, стал наиболее адаптирующимся из всех живых существ, способным распространиться во всех климатических поясах. Кол­лективы охотников стали кочевать на более широких территориях. Двуногая походка облегчала им перенос на большие расстояния только начавших появляться орудий и оружия, сырья для их изго­товления, а также охотничьей добычи. Развитие труда шло бок о бок с этим процессом, чему в первую очередь способствовало освобождение рук от функций передвижения (локомоторных). Изготовление орудий становилось систематическим, превращалось в условие, без которого группы наших предков не могли бы суще­ствовать. Оно приобретало вместе с тем и селективную роль: группы ископаемых человекообразных обезьян, постепенно овла­девшие изготовлением орудий, имели больше шансов выжить и вырастить потомство, чем жившие в тех же условиях группы обезьян, не овладевшие изготовлением орудий.

В процессе труда, в процессе изготовления орудий, постепенно, очень медленно развивались руки людей, а затем (с определенным отставанием) их череп, его мозговая, а позднее его лицевая часть. Если у Homo habilis прямохождение было развито в полной мере, то строение его руки было еще очень примитивным, сильно отлича­лось от строения руки современного человека, и эта примитивность несомненно сдерживала развитие его техники, в какой-то мере обусловливала примитивность каменных орудий. Череп же Homo habilis вообще был ближе к черепам человекообразных обезьян, чем к черепам людей. У питекантропов, а особенно у неандер­тальцев мустьерской эпохи рука, а затем череп и соответственно мозг достигают гораздо более высокого развития, начинают при­ближаться к руке, черепу и мозгу современного человека, «до­гоняют» развитие нижних конечностей и тазовых костей. В этом процессе наряду с трудом и вслед за ним огромную роль играют появление и развитие у людей речи как средства общения меж­ду членами первобытного коллектива. Исследования черепов и эндокранных слепков, проведенные В. В. Бунаком [1959], В. И. Кочетковой [1973], Ю. Г. Шевченко [1971] и др., показали, что в процессе эволюции архантропов и сменивших их палео­антропов (неандертальцев мустьерской эпохи) особенно быстро развивались участки коры головного мозга, связанные со специфизически человеческими функциями труда и речи.

В разработке проблемы становления человека большую роль играют приматологические исследования. Проведенные в свое время в этой области работы В. Келера, Р. Иеркса, Н. Н. Ладыгиной-Котс, И. П. Павлова, Н. Ю. Войтониса, Э. Г. Вацуро, Г. 3. Рогинского, Н. А. Тих и других ученых пользуются широ­кой известностью и признанием [см.: Тих, 1970]. Но то были наблюдения за обезьянами, находившимися в неволе: в клетках, лабораториях, заповедниках. За последние 15 лет ряд исследо­вателей перешел к очень длительному систематическому наблю­дению поведения африканских обезьян, живущих на воле, ста­дом, в естественных природных условиях [Шаллер, 1971; Ла­вик-Гудолл, 1974; Shaller, Emlen, 1963; Vore, Washburn, 1963; Sugiyama, 1970]. Наблюдению подвергались павианы, шимпан­зе, гориллы. Джейн ван Лавик-Гудолл за первые 18 месяцев своих наблюдений за шимпанзе в Танзании не получила новых существенных результатов, которые заставили бы в какой-то мере изменить общеизвестные представления об этих животных. Чтобы провести действительно серьезные наблюдения, необходи­мо не менее двух тысяч часов, т. е. два-три года работы. При этом обобщения, касающиеся всех человекообразных обезьян, нужно делать очень осторожно, так как поведение разных их представителей сильно различается.

Наблюдения де Вора и Уошбарна за павианами, живущими на воле, показали, что, употребляя в основном растительную пищу, они все же изредка охотятся на зайцев, мартышек, очень молодых газелей и питаются их мясом. Некоторые самцы регулярно уби­вают мартышек. Самки тоже охотятся, но реже, чем самцы. В целом мясо является составной частью, хотя и очень малой — меньше 1%, пищи павианов.

Производившиеся в течение пяти лет систематические наблю­дения Д. ран Лавик-Гудолл за жизнью шимпанзе в природных условиях показали, что эти обезьяны в отдельных случаях так­же убивают животных и питаются мясом. И у них мясо состав­ляет в  среднем  лишь  немногим  больше   1%   рациона.  Характерно, что шимпанзе, как и павианы, способны убивать только мелких животных, чей вес в общем не превосходит одну пятую их собственного веса, тогда как архантропы охотились на более крупных зверей — тяжелее в 10 раз и более. Шимпанзе исполь­зуют палочки для добывания термитов и муравьев. Они подби­рают ветки подходящей длины, отрывая от них листья, и порой несут с собой по 10—12 таких палочек за несколько сотен мет­ров, чтобы использовать, когда найдут гнездо термитов. Шим­панзе запасаются палочками, еще не видя перед собой цели, для которой могли бы их применить, только отправляясь на ее поиски; если гнездо термитов не найдено, они попросту роняют ставшие им ненужными палочки. Таким образом, шимпанзе не просто хватают все, что лежит поблизости, а выбирают и усо­вершенствуют то, что им нужно.

В отличие от этого Д. Шаллер, длительное время наблюдав­ший жизнь горилл в природных условиях, отмечает, что хотя они по своему строению способны к изготовлению простейших орудий и к переносу отдельных предметов на некоторое рассто­яние, однако никогда даже близко к этому не подходят. Шаллер объясняет это тем, что в лесу, где живут гориллы, растительная пища находится в изобилии и легкодоступна, так что им нет нужды использовать орудия. Применение орудий стимулировала бы более суровая, негостеприимная среда.

Случаи использования естественных предметов в качестве орудий человекообразными обезьянами, живущими на воле, очень редки, наблюдаются только у отдельных шимпанзе. Меж­ду тем человекообразные обезьяны, живущие в неволе — в клет­ках, лабораториях и т. д., доставили немало подобных примеров. Как отмечает К. Холл [Hall, 1963], налицо потенциальная воз­можность пользоваться орудиями, которая не находит выхода у человекообразных обезьян, живущих на воле. Эта потенциаль­ная возможность, равно как и избыток исследовательски-манипуляционной энергии, констатируемый у современных антропо­идов, пребывающих в диком состоянии, являлись для наших пред­ков, ископаемых человекообразных обезьян, важными предпосыл­ками к изготовлению орудий и очеловечению.

В стадах обезьян встречаются отдельные покалеченные особи, имеющие некоторые шансы выжить благодаря взаимопомощи. Заслуживает внимания и то, что обезьяны избегают падали, не питаются объедками добычи крупных хищников. Де Вор и Уошбарн полагают, что гипотеза об использовании обезьянами и древ­нейшими людьми в пищу падали не подтверждается наблюде­ниями над приматами.

Означают ли наблюдения современных приматологов, что труд, изготовление орудий, теперь уже нельзя признать основ­ным отличием человека от обезьяны, а переход к потреблению-наряду с растительной пищей мяса — важным шагом на пути превращения обезьяны в человека? Такой вывод был бы глубоко ошибочным. Перед нами лишь единичные факты, да и то не изготовления орудий, а зарождения этих процессов. Существо­вание шимпанзе в отличие от человека не зависит от пользова­ния орудиями. В рамках старого качества длительно и словно вызревают элементы нового. Переход от стада обезьян к челове­ческому обществу нельзя представлять схематически, упрощен­но. Это был сложный диалектический процесс.

[:ua]Батьківщина людства[:ru]Родина человечества[:en]Birthplace of of humanity

Вопрос о родине человечества, о границах той терри­тории, где совершилось выделение человека из животного состоя­ния, детально рассматривается в трудах Г. Ф. Дебеца [1952], М. Ф. Нестурха [1964], М. И. Урысона [1970, 1976], И.К.Ивано­вой [1974], Ф.Борда [Bordes, 1968], Г. Кенигсвальда [Koenigs-vvald, 1973a], У. Хауэллса [Howells, 1973] и многих других антро­пологов и археологов. В настоящее время имеется мало сторон­ников восходящей к П. П. Сушкину гипотезы о том, что родиной человечества являлись открытые гористые ландшафты Централь­ной Азии. Среди весьма многочисленного палеонтологического материала, добытого в Центральной Азии, совершенно отсутст­вуют остатки ископаемых человекообразных обезьян. Это об­стоятельство лишает данную гипотезу серьезной основы. Не при­ходится говорить и об отнесении к родине человечества Австра­лии и Америки. Они были заселены проникшими из Азии людь­ми современного физического типа (Homo sapiens), судя по новейшим данным, не ранее 30—35 тыс. лет назад (см. ниже, с. 200—202). Главные споры идут в настоящее время между сторонниками африканской и южно-азиатской прародины.

В пользу африканской прародины, гипотеза о которой вос­ходит к Ч. Дарвину, свидетельствуют многочисленные находки на юге и особенно на востоке Африки очень древних остатков австралопитековых. Об этом же говорит обнаружение в Олду-вайском ущелье костных остатков наиболее древних людей, а в Кении (Кооби-Фора)—древнейших в мире каменных орудий. В Северной Африке столь древние находки неизвестны, но зале­гающие в четких геологических условиях, относящиеся к олдувайской эпохе древнего палеолита каменные орудия Атланти­ческого побережья Марокко датируются эоплейстоценом и, таким образом, примерно одновременны Homo habilis из Танза­нии. Наконец, в пользу африканской прародины говорит и тот факт, на который обращал внимание еще Дарвин, что в Африке обитают наиболее близкие к человеку антропоиды — шимпанзе и горилла. В целом можно констатировать, что ни в Азии, ни в Европе до сих пор не обнаружено такого полного эволюционно­го ряда приматов, как в Восточной Африке. Все это позволя­ет М. И. Урысону [1970], И. К. Ивановой [1974], В. П. Алексее­ву [1974] и ряду других исследователей утверждать, что положение о выделении человека из животного состояния на террито­рии Африки (Южной и Восточной Африки или же только Вос­точной) является теперь окончательно доказанным.

В Южной и Юго-Восточной Азии до недавнего времени от­сутствовали остатки ископаемых людей и их культуры, имею­щие столь же древние абсолютные даты, как остатки из Восточ­ной Африки. Но Г. Кенигсвальд убедительно связывает это с от­сутствием в Китае и в Сиваликских холмах (Индия и Пакистан) вулканических пород, которые можно было бы датировать калий-аргоновым методом. Что же касается Индонезии, где такие по­роды имеются, то в последнее время для моджокертского пите­кантропа (Ява) получены калий-аргоновые даты 1.9—1.5 млн. лет назад. Эти даты мало уступают восточноафриканским. Вместе с тем Ява доставила остатки эоплейстоценового мегантропа, близкого к австралопитековым, и нижнеплейстоценовых пи­текантропов, датируемых, по калий-аргону, 1 млн. — 500 тыс. лет назад. В Южном Китае и на севере Индии обнаружены остат­ки гигантопитеков, близких к австралопитековым, а в Централь­ном Китае — остатки ланьтяньского синантропа, датируемого нижним плейстоценом. Сиваликские холмы доставили кости миоценовых и плиоценовых антропоидов — дриопитеков и рамапитеков. Таким образом, в Южной и Юго-Восточной Азии обна­ружены как остатки верхненеогеновых и эоплейстоценовых иско­паемых человекообразных обезьян, частично находившихся на пути превращения в людей, так и остатки эоплейстоценовых и нижнеплейстоценовых архантропов. Часть последних имеет ка­лий-аргоновые даты до 2 млн. лет назад. Все это дает важные аргументы в пользу включения Южной и Юго-Восточной Азии в границы родины человечества. Именно такой взгляд развивает М. Ф. Нестурх [1970], утверждающий, что родина человечества охватывала южную часть Азии с участком Северо-Восточной Африки.

Вместе с тем находки нижнеплейстоценовых костных остат­ков архантропов, датируемых миндельским или даже более древ­ним временем, в Вертешсёллёше (Венгрия), Пржезлетице (Че­хословакия) и близ Гейдельберга (ФРГ) свидетельствуют в поль­зу включения юга Европы в границы родины человечества. Об этом же говорит открытие в гроте Валлоне на юго-востоке Фран­ции остатков охотничьего лагеря, имеющих древность до 700 тыс. лет. Выдающийся интерес представляет недавняя находка на се­веро-востоке Венгрии в нижнеплиоценовом местонахождении Рудабания остатков рамапитековых обезьян (Rudapithecus hungaricus), находившихся на пути гоминизации. Оценивая эти материалы, М. Крецой убедительно подчеркивает, что процесс очеловечения обезьян представлял собой общее направление эволюции, захватывавшее всю афро-евразиатскую фаунистическую радиацию [Kretzoi, 1975].

Каков же вывод? Ф. Борд не отдает предпочтения ни одному из трех материков (Африка, Азия, Европа) в качестве вероят­ной родины человечества и приводит в связи с этим шутливые слова А. Брейля, что колыбель человечества, вероятно, была на колесиках. У. Хауэллс и Г. Кенигсвальд склоняются к подоб­ной же позиции, отказываясь сделать определенный вывод о том, к какому материку Старого Света приурочена колыбель человечества. В. П. Якимов [1970] констатирует, что проблема прародины человека еще не получила окончательного решения. Отдавая отчет в дискуссионности вопроса о границах родины человечества, в наличии оживленных споров между сторонни­ками африканской и азиатской прародины и в том, что боль­шинство современных исследователей отдает предпочтение Аф­рике, необходимо в то же время отметить убедительность взгля­дов тех антропологов и археологов [Ефименко, 1953; Якимов» 1966; Кларк, 1977; Isaac, 1969; Hewes, 1970], которые считают, что превращение человекообразных обезьян в людей происхо­дило в процессе их активного приспособления к самым разным и меняющимся условиям внешней среды. Вероятным представ­ляется в связи с этим и в свете кратко охарактеризованных вы­ше находок и взглядов, что прародина человечества была до­вольно обширной, включала значительные территории Африки, Южной Европы, Южной и Юго-Восточной Азии. Новые откры­тия костных остатков наших предков и точно датированных древнепалеолитических местонахождений все время заставляют расширять границы предполагаемой   прародины   человечества.

[:ua]Олдуванська епоха. Перші знаряддя[:ru]Олдувайская эпоха. Первые орудия[:en]Olduvai era. First tools

Тысячи поколений австралопитековых обезьян начи­нали все чаще использовать окружающие предметы (камни, ветки, палки) в качестве орудий, от случая к случаю переходили к отдельным трудовым процессам (к изготовлению орудий), за­брасывали их, снова к ним возвращались, пока труд из исклю­чения не стал правилом.

Обработку сырых материалов — камня и дерева — древнейшие люди осваивали исключительно медленно. Дерево обычно не со­храняется в течение десятков и сотен тысячелетий. Поэтому от олдувайской эпохи и древнего ашеля деревянные орудия до нас вовсе не дошли, а на средне- и позднеашельских и более молодых стоянках палеолитического возраста они встречаются в виде редчайшего исключения. Мы только можем предполагать их су­ществование у первобытных людей начиная с самого древнего времени. Подобное предположение основывается, в частности, на том, что в хозяйстве всех примитивных племен XIX в. большую роль играли дубины и палки. Так, например, у тасманийцев важ­нейшие орудия охоты и собирательства — копья, дубины, копательные палки, а также снаряды для добывания огня были де­ревянными. У семангов п-ова Малакка вообще почти все орудия изготовлялись из бамбука. Вероятно, и Homo habilis пользовал­ся во время охоты и собирания растительной пищи простейшими палками и дубинами.

Древнейшие каменные орудия имели больше шансов, чем де­ревянные, сохраниться в земле в течение миллионов лет и дойти до нас. Однако камни, используемые без обработки австралопитековыми обезьянами, ничем не отличаются от других необработан­ных камней и практически неразличимы. Мало чем выделялись среди естественных осколков камня, попадающихся в природе, первые желваки и куски камня, которые только начал оббивать человек. Различить те и другие очень трудно, а порой вовсе нель­зя. Подобные камни, возможно, служившие древнейшими ору­диями, но не имеющие бесспорных признаков обработки рукой че­ловека (см. выше, с. 26—28) и, может быть, образовавшиеся в результате действия естественных факторов, без вмешатель­ства рук человека, называются «эолиты». Их принимают за псевдоорудия,  не включают в число достоверных палеолитических орудий, кроме находок в условиях, доказывающих их при­надлежность человеку,— вместе с остатками костров, расколо­тыми костями животных, костями человека и т. д. Только тогда их признают древнейшими орудиями, но в этих случаях уже не причисляют к эолитам.

Сейчас у нас пойдет речь не о камнях, которые, может быть, держал, а возможно, не держал в руке австралопитек, и не об эолитах, которые, быть может, были расколоты древнейшим че­ловеком, а возможно, являются игрой природы. Мы переходим к древнейшим достоверным каменным орудиям, изготовленным Homo habilis. Эти орудия относятся к олдувайской эпохе па­леолита.

Термины «олдувайская эпоха» и «олдувайская культура» про­исходят от названия Олдувайского ущелья в Танзании. Они утвер­дились в современной археологической литературе для обозначе­ния первой, начальной эпохи палеолита взамен старого термина «дошелльская эпоха» (дошелль) и более нового термина «галеч­ная культура» (культура галек, культура оббитых галек, pebble culture). Последний является неточным, ибо, с одной стороны, орудия из галек достаточно многочисленны в археологических памятниках самого разного возраста, вплоть до хоабиньской мезо­литической культуры Вьетнама. С другой — в нижних слоях Ол­дувайского ущелья, как и в иных местонахождениях олдувайской эпохи, для изготовления орудий наряду с речными гальками широко использовались куски, желваки и отщепы камня.

Своей продолжительностью (порядка 2 млн. лет; см. выше, табл. 3) олдувайская эпоха превосходит все другие эпохи палео­лита, взятые вместе.

Олдувайские каменные орудия, хотя и достоверны, отличимы от естественных кусков и осколков камня, являются все же ис­ключительно примитивными. Их грубость и несовершенство обусловлены не только тем, что люди делали самые первые шаги на пути овладения техникой и не были как следует знакомы ни со свойствами материала, ни с собственными силами, но также при­митивностью самого физического строения людей. Последнее не давало им возможности достаточно метко наносить удар, точно, искусно обрабатывать дерево и камень. Лишь в процессе овла­дения техникой, совершенствования первых орудий производства совершенствовалось и физическое строение древнейших людей. Воздействуя посредством труда на внешнюю природу и изменяя ее,  человек  в то же время изменял свою собственную  природу.¹

Древнейшая из известных в настоящее время стоянок олду­вайской эпохи — Кооби-Фора на восточном берегу оз. Туркана в Кении [lsaac, Leakey, Behrensmeyer, 1971]. Раскопками 1970—1975 гг. здесь обнаружен культурный слой с каменными орудиями   и расколотыми костями животных,   представляющий собой остатки охотничьего стойбища. Калий-аргоновая дата слоя 2.61 ±0.26 млн. лет.

Каменные орудия олдувайской и сменяющей ее древнеашельской эпохи очень редко находят в непотревоженном состоянии, среди остатков охотничьих стойбищ. Чаще всего, как например на известных французских древнепалеолитических памятниках Шелль, Аббевиль, Сент-Ашель и на кавказских древнепалеолити­ческих памятниках Яштух, Сатани-Дар, Арзни, их обнаруживают окатанными водой, переотложенными, на поверхности земли или в слоях древних речных наносов. Такие пункты представляют со­бой не стоянки, а аллювиальные местонахождения. В аллювиаль­ных местонахождениях не сохранилось ни следов костров, ни ос­татков жилищ, ни мест, где производилась обработка камня и раз­делывались туши убитых на охоте животных. Все предметы там смещены, перенесены водой на новые места. Однако связь ал­лювиальных местонахождений с речными или морскими терра­сами, возникшими в ту или иную эпоху четвертичного периода, за­легание находок в различных слоях, перекрывающих друг друга и содержащих остатки разновременной фауны эоплейстоцена, нижнего и среднего плейстоцена,— все это позволяет в какой-то мере проследить развитие древнепалеолитической культуры. Но в Кооби-Форе (и в Олдувайском ущелье, в Мелка-Контуре в Эфиопии и в Чжоукоудяне близ Пекина) древнепалеолитические культурные остатки сохранились в культурном слое не-переотложенными, «запечатанными», в общем в том положении, как их побросали здесь первобытные люди. Сравнительная много­численность таких непереотложенных древнепалеолитических стоянок именно в Восточной Африке объясняется рядом причин. Одной из важнейших было распространение здесь в самом конце неогена, в эоплейстоцене и в плейстоцене действовавших вулка­нов, пепел и туфы которых покрывали и защищали от размы­вания и перемещения стоянки сразу же после того, как их по­кидали палеолитические люди.

Коллекция каменных изделий, происходящая из Кооби-Форы, насчитывает 139 предметов (рис. 15). Почти все изготовлены из лавы, ближайшие выходы которой находятся в 10 км от стоянки. Таким образом, сырье приносилось на стойбище издалека. Толь­ко четыре предмета сделаны из кварца и кремнистого сланца. Среди изделий преобладают отщепы и осколки. Найдено также несколько чопперов (см. ниже, с. 60—61). Особую категорию образуют куски лавы, не имеющие признаков обработки, но на­меренно принесенные людьми на стоянку. В культурном слое залегают, кроме того, расколотые человеком кости гиппопота­ма, антилопы и других животных. Густота находок каменных из­делий и расколотых костей в Кооби-Форе меньше, чем в пачке I Олдувайского ущелья. Вероятно, люди здесь жили более корот­кий срок, а в связи с удаленностью источников сырья не бросали ненужные им каменные орудия, предпочитая уносить их на свои новые стойбища. Возможно, в деятельности обитателей Кооби-Форы орудия играли меньшую роль, чем у обитателей Олдувайского ущелья. Меньшей могла быть и привычка приносить на стойби­ще мясо убитых на охоте животных. Не надо забывать, что Кооби-Фора почти на 1 млн. лет древнее, чем остатки охотничьих лагерей, сохранившиеся в пачке I  Олдувайского ущелья.

Олдувайское ущелье (пачка слоев I и нижние слои пачки II) является основным археологическим памятником олдувайской эпохи. Оно доставило многочисленные каменные изделия, тща­тельно изученные и опубликованные Мэри Лики [Leakey, 1971]. Находки в Олдувайском ущелье позволят составить представле­ние об олдувайской технике и культуре.

Homo habilis жил на берегу озера или какого-то водного потока. Об этом свидетельствуют найденные при раскопках кости крокодилов, рыб, водоплавающих птиц, а также остатки некоторых водных растений. В эоплейстоцене и в плейстоцене растительный и животный мир этих мест был богат и разнообразен. Господству­ющим ландшафтом являлись саванны и открытые травянистые степи с группами деревьев и кустарниковыми зарослями. Этот ландшафт (в отличие от внутренних районов — густых тропиче­ских лесов) благоприятствовал переходу наших предков к пря­мой походке и выделению их из животного состояния.

Пачка слоев I имеет толщину около 40 м (см. выше, с. 31) и образовалась в течение 50—100 тыс. лет. Между тем каменные изделия от самых нижних слоев этой пачки до нижних слоев пере­крывающей ее пачки II остаются почти неизменными по технике обработки, типам и формам. На ряде участков, сравнивая вышеле­жащие слои с подстилающими их, можно отметить очень длитель­ные периоды, в течение которых происходило скорее колебание техники и форм орудий, чем систематические прогрессивные пере­мены. Все это свидетельствует о крайне медленном развитии древ­нейшей человеческой техники, принадлежавшей Homo habilis.

Обитатели Олдувайского ущелья использовали для изгото­вления своих орудий главным образом голыши и куски лавы, а также кварца и в меньшей степени кварцита. Кремень не употреблялся. Месторождения кремня в Африке вообще очень редки, и орудия, сделанные из кремня, в палеолите этой части света немногочисленны. Большая часть образцов лавы раскалы­валась в любом желаемом направлении и поэтому была удобна для обработки и превращения в орудия.

Всего археологическая коллекция насчитывает до 6 тыс. пред­метов. Сюда входят орудия, отщепы, осколки, нуклеусы и отбой­ники (рис. 16—18). Орудия составляют примерно 9% (около 530 экз.). Большую же часть образуют отщепы и осколки, полу­чившиеся при раскалывании камня и его дальнейшей обработке. Основная масса каменных изделий не перемещена водой, не окатана. Многие даже сохранили на своей поверхности следы сработанности, изношенности.

Среди орудий преобладающей группой (около 70%) являются так называемые чопперы (chopper) и чоппинги (chopping-tool). Чоппер (рис. 16,1)—грубое рубящее орудие из куска голыша или толстого отщепа камня, выпуклый или прямой рубящий рабочий край которого сформирован оббивкой лишь с одной поверхности. Форма чоппера неправильная, иногда несколько приближается к овальной. Чоппинг (рис. 16,2) — такое же грубое рубящее ору­дие, необработанное грубыми сколами не с одной поверхности, а с обеих. Таким образом, это бифас, отличающийся от ашельских бифасов (ручных рубил) атипичностью, неправильными очерта­ниями, тем, что он оббит с каждой поверхности лишь немногими сколами. Чопперы и чоппинги являлись орудиями более древ­ними, чем ашельские рубила, предшествовали им во времени, но продолжали с ними сосуществовать в древнем, среднем и позд­нем ашеле. Они не были приспособлены для скрепления с рукоят­кой, а употреблялись, как и большинство ручных рубил, будучи просто захваченными рукой, в качестве универсальных рубящих и режущих орудий. Ими могли обрабатывать дерево, убивать животных и расчленять их туши, пользоваться как оружием. В нижних слоях Олдувайского ущелья чоппинги преобладают над чопперами. Те и другие обычно имеют зигзагообразное рабочее лезвие, полученное несколькими грубыми сколами, без вторичной подправки (ретуши). Иногда лезвие слегка смято в результате работы. В поперечнике они достигают лишь 6—10 см; экземпляры, имеющие 11—14 см, очень редки.

К олдувайским чоппингам примыкают прототипы ручных рубил, представляющие собой форму, переходную к настоящему ашельскому рубилу (рис. 17). Их найдено очень немного только в самой верхней части пачки I и в нижней части пачки II. Они имеют утолщенный обух, сохранивший естественную, покрытую коркой поверхность голыша; противоположный конец утончен и заострен несколькими сколами, идущими с обеих поверхностей. Сюда примыкают также полиэдры — оббитые в разных направле­ниях угловатые куски и голыши камня, имеющие три или больше рабочих лезвия, обычно пересекающихся. По размерам они близки к чопперам и чоппингам, но толщина их в основном не уступает длине и ширине. Это, вероятно, тоже были универсальные рубя­щие и режущие орудия, употреблявшиеся без рукояток. Особую группу образуют сфероиды — шаровидные куски камня, обби­тые со всех сторон (рис. 18, 5). Число их увеличивается от ниж­них слоев Олдувайского ущелья к верхним. Возможно, они слу­жили охотничьим метательным оружием.

Неожиданностью для исследователей каменного века явилось открытие в нижних слоях Олдувайского ущелья небольшого коли­чества орудий, обычно признаваемых характерным для мустьерской эпохи и даже для позднего палеолита. Сюда относятся (рис. 18, 1—4) скребла, скребки и сверла, сделанные из мелких отщепов камня — всего лишь 2—5 см в поперечнике, а также резцы, имеющие на конце лезвие, напоминающее долото или стамеску, и полученные обычно несколькими узкими продольны­ми резцовыми сколами. От соответствующих мустьерских и позднепалеолитических орудий они отличаются более грубой и не­систематической вторичной обработкой, а главное — отсутствием стандартизации. Они все разные; их трудно сгруппировать в повторяющиеся типы изделий [Leakey, 1967; Isaac, 1969]. Сле­дует признать, что на протяжении палеолита при определении возраста археологических комплексов решающее значение долж­ны иметь статистические подсчеты количества и процентного соотношения тех или иных орудий и тех или иных приемов обработки камня. Только массовое появление определенных типов орудий и определенных приемов раскалывания и ретуширо­вания камня может явиться основой для датировки палеолити­ческой стоянки или пещеры. Единичные же экземпляры орудий, характерных для определенной эпохи, могут появляться очень рано, задолго до этой эпохи. Древнейшая техника была очень примитивной и застойной. Она развивалась медленно и своеоб­разно. Отдельные орудия и отдельные технические приемы мо­гли случайно возникать, а затем забрасываться, забываться, чтобы снова быть открытыми и уже войти в постоянный обиход спустя много тысячелетий. Такие исчезновения и появления, такие колебания означают не общий упадок техники, не общий упадок хозяйства, а лишь неустойчивый характер древнейших технических навыков. Приобретенные навыки не так быстро закреплялись;  не было четко  выработанных,   устойчивых,   уже оправдавших себя форм орудий. Только при сравнении между собой крайних звеньев цепи — памятников, значительно разли­чающихся во времени, мы увидим совершенствование техники обработки камня, прокладывающее себе дорогу через техниче­ские колебания, через моменты прогресса и упадка. Этим палео­лит отличается от более поздних эпох, где, как известно, археологический комплекс обычно датируется по наиболее позд­ним предметам, входящим в его состав. В противоположность этому в древнем каменном веке единичные изделия из обожжен­ной глины и шлифованного камня (то и другое типично для неолита) могут встречаться на позднепалеолитических поселе­ниях, а единичные резцы (резец — характернейшее орудие позднего палеолита) — на олдувайских стойбищах.

Основную массу олдувайского каменного инвентаря образуют не орудия, а отщепы, части отщепов и осколки, не имеющие вто­ричной обработки. Они неправильных очертаний, довольно тол­стые, в то же время мелкие — в среднем около 5 см в поперечнике и не больше 10 см. У тех из них, у которых сохранились ударные площадки, последние чаще всего располагаются под тупым углом к поверхности раскола отщепа, к брюшку. Это признак грубости, примитивности техники раскалывания камня. Подобные отщепы носят название клектонских или нелеваллуазских. Если они встре­чаются в большом количестве, доминируют над другими типами отщепов, то это свидетельствует обычно о древности данного ар­хеологического комплекса, о том, что он относится к олдувайской или древнеашельской эпохе. У леваллуазских и мустьерских от­щепов в связи с распространившейся тогда более совершенной техникой раскалывания камня и новыми типами нуклеусов (ядрищ) ударная площадка расположена под прямым углом к пло­скости брюшка, а сами отщепы являются сравнительно тонкими и имеют более правильные очертания (рис. 19).

Обилие в олдувайском инвентаре мелких отщепов камня тоже явилось неожиданностью для археологов. В аллювиальных, пере­отложенных древнепалеолитических местонахождениях, которые были известны ранее, такие отщепы обычно не сохраняются, уно­сятся водой. В результате их существование не было известно. На непотревоженных же стоянках они сохранились. Теперь можно считать установленным, что мелкие отщепы образуют важный, составной элемент каменного инвентаря олдувайской эпохи.

Было бы неправильным относить все олдувайские отщепы к ка­тегории отбросов (наподобие щепок и стружек дерева), получив­шихся при раскалывании камня и изготовлении чопперов и других орудий. Многие из отщепов, хотя и не имеют ретуши по краям, несомненно служили режущими орудиями. А у некоторых по краям есть следы легкой ретуши или выщербины, получив­шиеся в результате сработанности.

Одной из характерных групп палеолитических каменных изде­лий являлись во все эпохи нуклеусы (ядрища) — специально-оббитые куски камня той или иной формы, предназначенные для откалывания от них отщепов или пластин, которые затем с по­мощью вторичной обработки превращались в орудия. Олдувайские нуклеусы представляли собой желваки и куски камня не­правильных очертаний со следами скалывания с каждого из них лишь немногих отщепов. Их трудно отграничить от чопперов, чоппингов, сфероидов и полиэдров. Вероятно, большинство нуклеусов использовалось затем как грубые рубящие орудия этих типов.

Назовем, наконец, отбойники, с помощью которых производи­лась оббивка камня. Это речные голыши, имеющие на поверхно­сти следы ударов по камню. В качестве отбойников употребля­лись и некоторые сфероиды. Бок о бок с ними встречаются го­лыши и куски камня, служившие наковальнями при обработке каменных орудий.

Обработка кости характерна для позднего палеолита. Но заро­ждается она еще в древнем палеолите. Даже в пачке I Олдувайского ущелья обнаружено несколько обломков костей диких лошадей и быков, слегка оббитых и заточенных на конце и, ви­димо, употреблявшихся в качестве каких-то орудий.

Кроме примитивных костяных изделий, здесь найдены тысячи костей убитых на охоте животных, главным образом диких быков, а также диких лошадей, антилоп, кабанов, гиппопотамов, челове­кообразных обезьян (зинджантроп), насекомоядных, грызунов, птиц, крокодилов, черепах и т. д. Эти скопления — яркое свиде­тельство существования охотничьего хозяйства уже в самую древнюю, олдувайскую эпоху палеолита. Многие кости и черепа разбиты на очень мелкие куски для добывания мозга. Расположе­ние некоторых групп крупных нерасколотых костей в глине позво­ляет высказать предположение, что люди загоняли животных, например антилоп, в болото, находившееся близ стойбища, и там добивали их. Существенно то, что среди костей преобладают принадлежавшие молодым животным. Это отмечено на многих палеолитических стоянках. Вероятно, молодое и неопытное жи­вотное легче было отогнать от стада и убить. Отметим также, что от самых нижних слоев Олдувайского ущелья к средней и верхней частям пачки II, относящимся уже к послеолдувайскому времени, количество костей крупных млекопитающих, таких как гиппопотам, жираф, носорог, заметно увеличивается. Это свидетельствует о дальнейшем развитии охотничьего хо­зяйства.

Длительное время, в течение многих десятилетий, археологи, раскапывавшие палеолитические местонахождения, стоянки и пещеры, преследовали при раскопках две основные цели: добыть по возможности большую коллекцию каменных орудий и других культурных остатков (костяные изделия, кости животных и т. д.); изучить стратиграфию, характер и последовательность слоев, с ко­торыми связаны те или иные палеолитические остатки. Палеоли­тические памятники не изучали как остатки древних поселений определенного типа, где могли бы сохраниться остатки жилищ, места обработки камня, кладовые, а раскапывали узкими тран­шеями или небольшими шурфами. Если же закладывался большой раскоп, площадью несколько десятков квадратных ме­тров, то его делили на метровые участки, каждый участок раз­бирался порознь, и залегавшие на нем палеолитические куль­турные остатки сразу же снимались и запаковывались, прежде чем перейти к разборке соседних участков раскопа. В результа­те применения такой методики раскопок наука о палеолите получила достаточно полное представление о типах орудий, о технике эпох палеолита, о природном окружении палеолитиче­ских людей, о геологическом возрасте разных памятников. Но получить какие-либо представления о характере палеолитиче­ских жилищ и поселений было невозможно.

В начале 30-х гг. советские исследователи палеолита — П. П. Ефименко и его школа — выработали новую, передовую методику раскопок палеолитических поселений. Эта методика, не отрицая необходимости тщательного изучения стратиграфии, требует вместе с тем вскрывать широкую площадь, захватывающую все древнее стойбище или значительную его часть. Во время рас­чистки палеолитического культурного слоя более важные находки (кости, образовавшиеся на месте костров скопления золы и углей, скопления кремней, а иногда и отдельные кремневые орудия) оставляются на месте для выяснения их взаимной планировки. Главным объектом исследования являются не отдельные предме­ты старины, залегающие в культурном слое, а вся их совокупность, весь древний жилой комплекс. Одна из основных задач исследо­вателя — расчистка древней поверхности, на которой жили па­леолитические люди («древний пол»), со всеми очагами, места­ми обработки камня, местами разделки охотничьей добычи, ямами-хранилищами, основаниями жилищ и т. д. Такая методика раскопок применима лишь при изучении непереотложенных па­леолитических стойбищ. Раскопки подобными методами аллю­виальных местонахождений, в которых культурные остатки перенесены водой с места их первоначального залегания и пере­отложены в беспорядке, не имеют смысла.

Первоначально эта методика раскопок палеолитических па­мятников была распространена только в Советском Союзе. В 40—50-х гг. она постепенно стала распространяться в Чехосло­вакии, Венгрии, затем во Франции и в других странах. А в насто­ящее время обязательное и общепризнанное правило науки о па­леолите — раскапывать остатки палеолитических стойбищ широ­кими площадями, оставлять в процессе раскопок культурные остатки на местах их первоначального залегания, стремиться вы­яснить их планировку и понять палеолитический памятник как остатки поселения определенного типа. Разумеется, не все со­временные раскопки проводятся на одинаково высоком научном уровне и не всегда данное правило соблюдается одинаково строго.

Применение этой методики при раскопках Олдувайского ущелья позволило выяснить некоторые интересные особенности охотничьих стойбищ, оставленных Homo habilis.

Наиболее выразительные скопления культурных остатков были расчищены в самых нижних слоях пачки I, в древнем стойбище, носящем условное название DK и перекрытом туфом, имеющим абсолютную дату 1.75 млн. лет назад, а также в древнем стойбище FLK, доставившем в 1959 г. первый череп зинджантропа.

В стойбище DK в 1962 г. на древнем склоне был открыт круг, выложенный из кусков базальта и имевший в поперечнике 4.3 и 3.7 м. Куски достигали в поперечнике 10—20 см, а некоторые 25 см. Каменные орудия встречались внутри круга в небольшом количестве; значительная их часть располагалась за пределами круга, главным образом к северо-западу от него. М. Лики в согла­сии с рядом других исследователей, принимавших участие в рас­копках, высказывает предположение, что перед нами остатки древнейшего жилища в виде примитивного шалаша или ветрового заслона из ветвей и сучьев. Круг из камней мог служить основа­нием такого жилища, поддерживавшим ветки и сучья. Пока еще трудно говорить уверенно о существовании примитивных жилищ в олдувайскую эпоху. Но факты, отмеченные в стойбище DK Олду-вая, заслуживают всяческого внимания и всесторонней проверки.

В стойбище FLK раскопан, тщательно расчищен и нанесен на план участок культурного слоя площадью около 315 м². Культурные остатки располагались неравномерно. Они концентриро­вались в основном на площади 6.5X4.5 м; там было сосредото­чено свыше 1000 обломков костей, а также много мелких орудий и отщепов камня. Скопление материала резко обрывалось к югу и к востоку, что, может быть, указывает на существование ветрового заслона или забора из ветвей, ограничивавшего рас­пространение культурных остатков. Далее опять начинались участки с довольно значительным числом каменных изделий и костей. Но здесь преобладали крупные чопперы и целые, не-расколотые кости. Г. Айзек [Isaac, 1969] высказывает предполо­жение, что на участке с максимальной концентрацией культур­ных остатков обитала группа из 10—12 человек.

Наконец, в верхней части пачки I и в нижней части пачки II выявлены отдельные участки, где люди разделывали туши убитых ими крупных животных. Там найдены большие группы костей последних вместе с каменными орудиями.

Огонь в олдувайскую эпоху людям еще не был известен. На олдувайских стоянках нигде не найдено следов костров.

Стоянки и местонахождения олдувайской эпохи довольно ши­роко распространены в разных частях Африки. В Восточной Африке, помимо Кооби-Форы и Олдувайского ущелья, олдувайские каменные изделия, имеющие калий-аргоновые Даты от 1.9 до 2.2 млн. лет назад, найдены на юго-западе Эфиопии, в долине р. Омо, впадающей с севера в оз. Туркана. Тоже в Эфиопии, в 50 км к югу от Аддис-Абебы, французскими археологами раскапывает­ся группа палеолитических стоянок Мелка-Контуре [Chavaillon J., 1974]. На наиболее древней из них, относящейся к ол­дувайской эпохе, в 1969 и 1970 гг., кроме многочисленных каменных изделий (чопперы, отщепы и др.), костей убитых людьми гиппопотамов, лошадей, антилоп, быков и других жи­вотных, расчищена площадка с четко локализованными наход­ками культурных остатков и с кругами из камней, возможно служившими для заклинивания кольев от шалаша [Chavaillon N., 1972]. Высказывается предположение, что это, как и в Олдувайском ущелье, остатки примитивных жилых соору­жений.

На юге Азии, от Сирии, Ливана и Израиля до Индии, известны каменные изделия, предположительно относимые к олдувайской эпохе, но они гораздо менее выразительны, чем африканские. В Юго-Восточной Азии подобные находки пока отсутствуют, но наличие костных остатков питекантропов, имеющих очень древние абсолютные даты (см. выше, с. 36), позволяет предполагать, что культура олдувайской эпохи была там распространена. На юге Европы тоже найдены в небольшом количестве олдувайские каменные орудия. Можно утверждать, что южные районы Евро­пейского материка были заселены группами древнейших людей уже начиная с олдувайской эпохи.

В связи с вопросом о распространении олдувайских памятни­ков необходимо вернуться к археологическому возрасту двух стоянок, доставивших костные остатки архантропов,— Чжоукоудянь в Китае и Вертешсёллёш в Венгрии. Они датируются миндельским временем (Чжоукоудянь, быть может, даже миндель-риссом) и, таким образом, являются более поздними, чем олдувайская эпоха, соответствуют примерно древнему ашелю (см. выше, с. 17). Но каменные изделия Чжоукоудяня не обнаруживают ни ашельских, ни мустьерских признаков, а своей аморфностью, атипичностью, примитивностью больше сближаются с олдувайской эпо­хой. Еще больше напоминают технику олдувайской эпохи камен­ные изделия из Вертешсёллёша [Vertes, 1965; Bordes, 1968]. Эта стоянка, имеющая древность около 500 тыс. лет (калий-аргоновые даты для нее отсутствуют, но фаунистические остатки являются очень выразительными и позволяют уверенно датировать Вертеш­сёллёш минделем), расположена в 50 км к северо-западу от Буда­пешта и в 15 км к югу от берега Дуная. Налицо четыре перекрыва­ющих друг друга культурных слоя, охватывающих промежуток времени, быть может, в несколько десятков тысяч лет. Каменные орудия из всех отложений очень сходны между собой, относятся к одной археологической эпохе. Культурные слои Вертешсёллёша, как и в Олдувайском ущелье, не переотложены, не смещены. Сохранились остатки костров. Они поддерживались не деревом, а исключительно костями. Большинство костей расколото на мел­кие кусочки, видимо, для того, чтобы их легче было сжечь в костре; многие такие мелкие кусочки найдены пережженными. Среди животных, на которых охотились обитатели стоянки, можно отме­тить медведей, лошадей, оленей, быков. Раскопки доставили около 8 тыс. каменных изделий. Материалом служили гальки кварцита, кварца, кремнистого сланца, кремня и других пород. Отличитель­ная черта каменного инвентаря Вертешсёллёша — его малые раз­меры. Средняя длина изделий 2.5 см, а экземпляры, превышающие в длину 6.2 см, вообще отсутствуют. Налицо чопперы и чоппинги из галек, близко напоминающие олдувайские, скребла и скребки, сделанные из отщепов, и большое число примитивных отщепов, также во многом сближающихся с олдувайскими. Признаки ашельской и мустьерской техники (ручные рубила, отщепы с фасетированными ударными площадками и др.) отсутствуют.

Таким образом, Чжоукоудянь и Вертешсёллёш, хотя хронологи­чески одновременны древнему ашелю и в отличие от олдувайских памятников обнаружили многочисленные следы использования огня, своей техникой обработки камня и типами каменных орудий еще тесно связаны с олдувайской эпохой.

[:ua]Давній ашель[:ru]Древний ашель[:en]The ancient Ashel

Древнеашельские каменные изделия очень немногим отличаются от олдувайских и почти столь же примитивны. Основ­ную массу образуют   клектонские   (нелеваллуазские)   отщепы, довольно толстые, неправильной формы, с широкими, непокры­тыми фасетками ударными площадками, расположенными под тупым углом к брюшку отщепа (рис. 19, Л. Характеру отщепов соответствует характер нуклеусов, существенно не отличающихся от олдувайских; это куски и желваки кремня неправильных, часто приближающихся к кубовидным очертаний, со следами скалыва­ния с каждого нескольких отщепов. В древнеашельских местона­хождениях, как и в олдувайских, встречаются чопперы (рис.20), чоппинги, полиэдры, сфероиды, небольшое число мелких орудий, напоминающих изделия более поздних эпох. Но здесь появляется и новое, очень характерное орудие — ручное рубило.³ Оно посте­пенно развивается из предшествующих ему чоппингов и прототи­пов ручных рубил олдувайской эпохи.

Ручное рубило (рис.21)— это валун или кусок камня, оббитый с двух сторон сильными ударами. В результате оббивки получа­лось довольно тяжелое, грубое, клиновидное орудие длиной 10—20 см и весом 0.5—1 кг, уплощенное и закругленное на одном конце, который захватывался рукой (пятка рубила), заостренное на противоположном, рабочем, конце и имевшее неровные зигзаго­образные края, также, вероятно, использовавшиеся при работе. Утолщенный конец нередко сохранял покрывавшую его желвач­ную корку. Резкой грани между рубилами и их предшествен­никами— чоппингами и прототипами рубил — нет. Рубила отли­чаются несколько более устойчивой формой, более правильными очертаниями; отчетливым разграничением пятки и заостренного рабочего конца, наконец, тем, что они оббиты с обеих поверх­ностей большим количеством сколов и сколы эти являются более мелкими. Древнеашельское рубило в силу его массивности и не­уклюжести не было пригодно для скрепления с рукояткой и во время работы просто держалось в руке. Форма рубил и характер обработки их рабочего края свидетельствуют о том, что большая часть их была приспособлена для захвата правой рукой. Крупные размеры, тяжеловесность древнеашельских экземпляров, их срав­нительно правильные очертания указывают на то, что они служили в первую очередь рубящими орудиями, но вместе с тем едва ли были предназначены для какого-либо одного вида работы. Они могли использоваться для изготовления деревянных орудий и оружия, а в качестве универсального орудия имели функции удара, резания, пиления, скобления и т. д. Рубилом могли добить настигну­тое животное, расчленить его тушу, снять шкуру, расколоть орех, разбить древесный пень, чтобы достать оттуда съедобных насекомых или личинки, и т. д. Представляется маловероят­ным, что ручное рубило употребля­лось для выкапывания из земли растительной пищи. У всех наиболее примитивных племен, занимавшихся охотой и собирательством, основным, простейшим и довольно эффективным копательным. орудием была деревян­ная, заостренная на конце палка. Изго­товить ее гораздо проще, чем рубило. Такая палка несомненно являлась ос­новным копательным орудием и в древнем палеолите.

До XIX в. не сохранилось племен, которые находились бы на уровне развития древнепалеолитических людей. Однако у некото­рых племен, стоявших на ступени развития, несравненно более высокой, чем древний палеолит, были обнаружены каменные орудия, кое в чем похожие на чопперы, чоппинги и ручные рубила.

Одно из основных орудий тасманийцев — напоминавший чоппер или чоппинг кусок камня, грубооббитый несколькими ударами и захватывавшийся при работе рукой [Кабо, 1975]. Это грубое рубящее орудие было по своему назначению универсальным. В частности, оно служило для обработки деревянных орудий и для нанесения зарубок на деревья при лазании по ним. Любопытен тот крайне примитивный прием, который употребляли тасманийцы, раскалывая камень. Они разбивали его на куски, ударяя о скалу или о другой камень, и из полученных осколков выбирали те, которые имели острые режущие края. Бросая один камень на дру­гой, лежавший на земле, тасманиец отскакивал, широко расстав­ляя ноги, чтобы избежать ранения осколками.

Есть указания на существование в XIX в. таких же примитив­ных рубящих орудий, захватывавшихся прямо рукой, и у корен­ного населения Австралии.

Можно проследить постепенное совершенствование ручных рубил—от овальных валунов, приостренных на конце несколь­кими сколами и появляющихся еще в олдувайскую эпоху, к древнеашельским рубилам описанного типа и затем к более тщательно оббитым со всех сторон, овальным, округлым и треугольным рубилам среднего и позднего ашеля, часто имеющим уже не зигзагооб­разный, а прямой рабочий край. Рука человека постепенно овладе­вала искусством нанесения более точного удара, дающего при меньшей затрате сил более совершенные результаты.

В древнем ашеле появляется еще одно характерное рубящее каменное изделие — кливер (cleaver). Оно представляет собой (рис. 22), как и рубило, двусторонне оббитое орудие — бифас. Чаще всего кливер изготовлен из толстого массивного отщепа, иногда — из куска или желвака камня, частично сохранившего на поверхности корку. Кливеры удлиненные, трапециевидные, подпрямоугольных или подтреугольных очертаний, с параллель­ными или почти параллельными продольными краями. Обух иногда заостренный, а на противоположном конце имеется поперечное прямое или слегка выпуклое рубящее лезвие, полученное с помощью одного скола, нанесенного с одной поверхности, или же с помощью двух сколов: одного с нижней, другого с верхней поверхности. По своим размерам кливеры близки к древнеашельским рубилам. Удлиненными очертаниями и поперечным лезвием они несколько напоминают неолитические топоры. Особенно ши­роко кливеры распространяются в среднем и позднем ашеле Африки и Индии, но встречаются также и на территории Европы и Западной Азии.

Хотя рубила и кливеры могут рассматриваться как характерные древнеашельские орудия, на стоянках и местонахождениях этой эпохи количество их ничтожно по сравнению с количеством отщепов камня. Последние составляют около 90% всего древнеашельского археологического инвентаря. Значительная часть отщепов служила разнообразными режущими, скоблящими, прокалываю­щими и т. п. орудиями. Изредка использовались наточенные и оббитые заостренные куски кости. Бесспорно, что, как и в олдувайскую эпоху, широко применялись деревянные дубины, палки, копья, рогатины (рис. 23).

Древнеашельские памятники довольно широко распространены в Африке и на юге Европы и Азии. Большей частью это аллюви­альные местонахождения, такие как Аббевиль в бассейне р.Сом­мы к северу от Парижа. Но изредка встречают и непереотложенные остатки охотничьих стойбищ.

Один из интереснейших памятников — стоянка Терра-Амата на юго-востоке Франции, на территории г. Ниццы, раскопанная А. Люмлеем в 1966 г. [La Prehistoire..., 1976]. Здесь у подножия известняковой скалы в позднеминдельское время (см. выше, с. 11), в конце весны и в начале лета, в пору, когда цветет дрок (его пыльца сохранилась в отложениях стоянки), люди ежегодно в течение 11 лет устраивали свои сезонные охотничьи стойбища. В культурных слоях найдены многочисленные древнеашельские каменные изделия — чопперы, чоппинги, рубила, кливеры, отщепы, а также куски красной охры, которой обитатели стоянки раскрашивали свое тело, и кости животных, на которых они охоти­лись,— южного слона, носорога Мерка, благородного оленя, ка­бана, дикого быка, зайца, грызунов, птиц, черепах. Преобладали остатки молодых животных — слонят, оленят и др. (их легче было убить). Практиковались рыбная ловля и собирание морских мол­люсков. Огонь был известен. Особенно интересны обнаруженные в Терра-Амате остатки древних жилищ. Последние не являлись постоянными. По предположению Люмлея, в каждом из них люди жили не дольше одного, трех дней, занимаясь главным образом изготовлением орудий, о чем свидетельствует обилие отщепов и осколков. Хижины были овальными в плане, имели 8—15 м длины и 4—6 м ширины. Пол был вымощен гальками или же покрыт шкурами. Вдоль стен хижин располагались укреплявшие их ос­нование куски камня. На полу расчищены ямки от столбов и кольев, подпиравших кровлю. В центре каждой хижины на вымостке из галек или в небольшом углублении, вырытом в песке, горел костер. Вероятно, жилища делались из ветвей и туда проникал ветер. Чтобы защитить костры от потоков воз­духа, в частности от северо-восточных ветров, господствующих здесь и в настоящее время, к северо-востоку от каждого очага сооружалась маленькая стенка из камней.

В отличие от Олдувайского ущелья и Вертешсёллёша в Терра-Амате не сохранилось костей древних обитателей стоянки. Но на одном участке культурного слоя удалось расчистить отпечаток правой ноги палеолитического человека. Судя по его размерам, рост человека равнялся 1.56 м.

[:ua]Середній та пізній ашель[:ru]Средний и поздний ашель[:en]Middle and Late Ashel

Археологические эпохи древнего палеолита резко не разделены между собой ни по технике и типам каменных изделий, ни по формам хозяйства и образу жизни людей. В частности, средний и поздний ашель не отделены отчетливой гранью от древ­него ашеля. Здесь продолжают доминировать массивные клектонские отщепы неправильных очертаний, с широкими и гладкими ударными площадками, расположенными под тупым углом к пло­скости брюшка. По-прежнему бытуют чопперы, чоппинги, рубила, кливеры, сфероиды, нуклеусы тех типов, какие встречаются в древнем ашеле. Но появляются и новые признаки, свидетель­ствующие о немаловажном прогрессе первобытной техники. Прежде всего это относится к рубилам (рис.24). Они становятся более тонкими, нередко делаются не из валунов и кусков, а из отщепов камня. Многие из них приобретают более правильные очертания, обрабатываются гораздо более тщательно, сплошь большим числом мелких сколов, а также ретушью. Их рабочий край прямой, более острый. Обычно он целиком опоясывает рубило. Пятка, сохранившая валунную корку, исчезает. Возникает ряд четко разграниченных типов рубил — овальные, округлые треугольные, копьевидные. Значительная часть таких усовершен­ствованных рубил (бифасов), вероятно, закреплялась в деревян­ных рукоятках, а некоторые могли служить наконечниками охот­ничьего оружия — рогатин и копий. Приобретают также более правильные очертания многие кливеры и нуклеусы.

Наиболее ярко, технический процесс проявляется в леваллуазской технике обработки камня и в леваллуазских нуклеусах, отщепах и пластинах (рис. 19, 2; 25). Возникнув еще в среднем ашеле, техника леваллуа развивается и продолжает существовать в позднем ашеле и в мустье. Она заключается в тщательной предварительной оббивке со всех сторон нуклеуса, перед тем как с него начинали скалывать отщепы и пластины, превращавшиеся затем в орудия [Любин, 1965]. Нелеваллуазские нуклеусы, относя­щиеся к олдувайской эпохе, к древнему ашелю, да и к более позд­ним эпохам, имели неправильные очертания, иногда приближавшиеся к кубовидным и дисковидным. Они носят следы скалывания только нескольких толстых коротких отщепов. В отличие от этого леваллуазским нуклеусам с помощью тщательной предваритель­ной оббивки были приданы правильные устойчивые очертания, часто напоминающие панцирь черепахи (черепаховидный нук­леус). Такая оббивка предопределяла правильную форму оваль­ных, прямоугольных или треугольных леваллуазских отщепов и пластин,⁵ откалывавшихся от леваллуазского нуклеуса одним или двумя продольными сколами, шедшими параллельно (рис. 25). Отщепы и пластины леваллуа отличались от нелеваллуазских (клектонских) не только правильными очертаниями, но и меньшей толщиной, а также более тщательной сплошной предварительной оббивкой спинки; ударная площадка у них обычно покрыта фасетками, следами предварительной оббивки нуклеуса. Как справедливо отмечает В. П. Любин, распространение техники леваллуа сделало возможным массовое серийное изготовление весьма стереотипных, «стандартизованных» заготовок для орудий. В результате возникали запасы наполовину подготовленного материала, полуфабрикатов, количество которых практически ничем не ограничивалось. Используя их, люди получали возмож­ность существенно улучшить и приумножить свои орудия, намно­го повысить производительность труда.

Для древнего палеолита распространение техники леваллуа было крупным техническим переворотом исторического значения. Совершенствование орудий производства, совершенствование мастерства людей по изготовлению этих орудий означало качест­венный сдвиг вообще в развитии производительных сил.

Едва ли сравнительно сложная для своего вре­мени леваллуазская техника самостоятельно изобре­талась каждой группой людей [Любин, 1970]. Вероятно, имел место обмен опытом между раз­ными охотничьими коллективами. В среднем и позд­нем ашеле эта техника сосуществовала со старыми, более примитивными приемами обработки камня и лишь постепенно распространялась.

Мелкие орудия на отщепах — скребла, скребки, сверла и др.,— появившиеся еще в предшествующие эпохи, в среднем и позднем ашеле встречаются гораздо чаще. Налицо и примитивные костяные изделия, мало чем отличавшиеся от олдувайских и древнеашельских.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств на некоторых стоянках среднего и позднего ашеля сохранились, правда в очень небольшом числе, дере­вянные изделия. Дерево имело шанс уцелеть в течение сотен тысячелетий главным образом в тех случаях, когда оно залегало в слое торфа или жирной глины. Ознакомление с такими дошедшими до нас предметами позволяет получить представление о древнепалеолитической технике обработки дерева LHowell, Clark, 1963; Howell, 1966; Grahmann, Miiller-Beck, 1967].

На стоянке Торральба (Испания) раскопками обнаружено несколько десятков обломков дерева. Большая часть из них мелкие, длиной до З см, и не представляет интереса. Но некоторые, длиной 6—27 см, носят следы резания каменными орудиями и заполировки в результате употребления. Это были обломки охотничьих копий и копательных палок. Острие копья, сделанного из тиса и имею­щего около 40 см в длину, найдено в местонахождении Клектон на юге Англии (рис. 26). Находка, как и в Торральбе, датируется средним ашелем. Несколько моложе (поздний ашель) стоянка Леринген (Нижняя Саксония, ФРГ). Здесь люди убили слона, разделали его тушу и, не задерживаясь, отправились дальше. Подобные места разделки туш слонов известны из разных эпох палеолита. Раскопки Лерингена доставили скелет древнего слона и всего лишь 25 каменных изделий, в том числе леваллуазские отщепы. Между ребрами убитого животного найдено изготовлен­ное из тисового дерева копье длиной 215 см; его тонкий конец был заострен и закален на огне. Центр тяжести копья располагается ниже его середины; следовательно, оно употреблялось не как метательное оружие, а как пика, рогатина. Наконец, в позднеашельском культурном слое стоянки Каламбо (Замбия, Цент­ральная Африка) найдены обломки деревянных дубин, копий и копательных палок, при изготовлении которых также использо­вался огонь.

На стоянках среднего и позднего ашеля широко распростра­нены остатки костров, не говоря уже об отдельных находках кусков костного и древесного угля. Раскопками последних лет на ряде поселений этого времени обнаружены и следы жилых соору­жений. Таким образом, явления, с которыми мы впервые начали встречаться в олдувайскую эпоху и в древнем ашеле, теперь получили более широкое развитие.

Памятники указанного времени встречаются примерно там же, где и древнеашельские,— в Африке, на юге Европы и Азии.

К наиболее интересным принадлежит стоянка Торральба в Центральной Испании (150 км к северо-востоку от Мадрида, пров. Сория). Она датируется ранним — средним ашелем. Ф. Хауэлл и его сотрудники в 1961—1963 гг. почти целиком ее раскопали, вскрыв около 300 м² сплошной площади и тщательно изучив планировку найденных здесь культурных остатков. В результате вырисовалась очень эффектная картина охот­ничьего стойбища [Butzer, 1964; Howell, 1966; Freeman, Butzer, 1966].

В период обитания древнепалеолитических людей в этих местах господствовали лесистые ландшафты, кое-где чередовавшиеся с открытыми болотистыми низинами. Температура января была на 5—6° ниже современной.

Древнепалеолитические культурные напластования Торральбы достигают 3.5 м толщины; видимо, люди здесь жили долгое время. Фаунистические остатки принадлежат, по минимальным подсче­там, 30 слонам (они доставили примерно 80% всего мяса, съеден­ного обитателями стоянки), шести носорогам, 26 диким лошадям, 25 оленям, 10 зубрам, четырем хищникам. Среди добытых живот­ных высок процент молодых особей, которых легче было отбить от стада и прикончить. На многих костях видны следы расчленения охотничьей добычи, некоторые расколоты или раздроблены перво­бытным человеком. Сырье для изготовления каменных орудий (кварцит, кремень, песчаник) приносилось на стоянку за 2—3 км. Среди орудий представлены рубила раннеашельских типов и кливеры. Но тех и других немного. Преобладают отщепы, слегка отретушированные по краю и превращенные в режущие, скобля­щие, прокалывающие орудия. Встречены отдельные скребки и резцы, напоминающие мустьерские и даже позднепалеолитические, а также единичные примитивные костяные изделия; о дере­вянных предметах Торральбы уже упоминалось. Находки дре­весных и костных углей и их небольших скоплений многочисленны. Зольный слой был тонким и широко распространенным; это дает Ф. Хауэллу основание высказать предположение о том, что обита­тели стоянки поджигали траву и кустарники на широкой площади и огнем гнали слонов в трясину. Тщательная расчистка культурных напластований, при которой основные находки оставлялись на местах первоначального залегания и наносились на план, позво­лила выявить участки охотничьего стойбища, связанные с разными стадиями разделки и использования охотничьей добычи. На одних участках осуществлялись первые стадии разделки туши животного, возможно убитого на этом же месте или поблизости. Здесь мясо отрезалось от костей. На других — кости разбивались для добывания костного мозга. Состав каменных орудий, найденных на разных участках, различен. Этот факт имеет большое принци­пиальное значение. Не всегда состав каменных орудий является хронологическим показателем или свидетельствует об археологи­ческой культуре, к которой принадлежит данная стоянка. Особен­ности набора орудий могут быть обусловлены специфическими формами деятельности, которыми занимались люди в данном поселении или на раскопанном его участке, продолжительностью или кратковременностью существования стойбища, тем, при каких обстоятельствах его покинули люди, была ли у них возможность все необходимое унести с собой или они все побросали.

Человек олдувайской и ашельской эпох уже ознако­мился с обработкой дерева, с раскалыванием и оббивкой камня, с такими простейшими приемами механического воздействия, как удар, резание, скобление. Изготовляя и используя копательные палки, рубила, чопперы, кливеры, он тем самым применял простей­шие приспособления, вошедшие в качестве составной части в нашу современную технику,— рычаг и клин.

Изучая развитие техники в древнем палеолите, особенно исследуя памятники, содержащие несколько перекрывающих друг друга слоев с разновременными культурными остатками, необхо­димо обратить внимание на следующий факт. Первобытная тех­ника развивалась крайне медленно. Отдельные типы каменных орудий иногда исчезали, а затем снова появлялись. В течение дли­тельных периодов имело место скорее колебание индустрии, чем последовательные перемены. Это, в частности, прослеживается в разрезах Олдувайского ущелья в Танзании [см.: Current Anthropo­logy, 1974, vol. 15, № 4, p. 508—514]. Такие исчезновения и появле­ния тех или иных типов орудий означают не общий упадок техники, не общий упадок хозяйства, а лишь неустойчивый характер древ­нейших технических навыков. Приобретенные навыки не так быстро закреплялись, технические достижения могли через несколько поколений забываться. Только при сравнении между собой крайних звеньев цепи — памятников, значительно различаю­щихся во времени,— мы увидим совершенствование обработки камня, прокладывающее себе дорогу через технические колебания, через моменты прогресса и моменты упадка.

[:ua]Перші форми господарства. Освоєння вогню[:ru]Первые формы хозяйства. Освоение огня[:en]The first forms of agriculture. Mastering of fire

Долгие годы в советской и зарубежной литературе по археологии палеолита и по истории первобытного общества велись оживленные споры о древнейших формах хозяйства, о роли охоты и собирательства растительной пищи в жизни древнейших людей. Теперь эти споры отошли в прошлое. В результате много­численных археологических открытий последних десятилетий — Чжоукоудянь в Китае, Олдувай в Африке, Торральба и Амброна в Испании, пещеры Кударо, Донская и Азыхская на Кавказе и др.— можно считать бесспорно доказанным, что охота на крупных животных была основной формой хозяйства в продол­жение всего начального этапа развития первобытного общества: и охотничий образ жизни определял все существование древней­шего человечества. Не следует преувеличивать значение и эффек­тивность охоты олдувайского и ашельского времени — ее удача зависела не столько от совершенства охотничьего оружия, сколько от условий местности, от сплоченности и сноровки охотничьего коллектива, наконец, от случайного стечения обстоятельств. Такое важнейшее охотничье оружие, как лук со стрелами и копье – металка, отсутствовали. Копья не оснащались еще каменными или костяными наконечниками. Основным охотничьим оружием были деревянные дубины, копья и пики, возможно, бола и метательные камни. Во время загонной охоты могло применяться поджигание степной местности. Устраивались, вероятно, и простейшие ямы-ловушки. Все это было очень примитивно и ненадежно. Периоды изобилия чередовались с голодовками. Но охота давала мясо, стимулировала развитие орудий и коллективных форм труда. Именно по этим причинам следует говорить об охоте, в частности об охоте на крупных животных, как об основной, ведущей форме производства древнейшего общества. Пользовавшееся одно время признанием у ряда исследователей положение о том, что древнейшие люди типа питекантропов занимались лишь собира­нием плодов, ягод, кореньев и ловлей мелких животных, а охота на крупных животных распространилась только у неандертальцев мустьерской эпохи, окончательно отброшено современной наукой. Однако, отмечая ведущую роль охоты уже в олдувайскую эпоху и в ашеле, не будем преуменьшать значение собирательства. В количественном отношении основной пищей человека, по всей вероятности, были тогда плоды, орехи и корни — пища, унаследо­ванная от животного состояния. Важнейшим и в то же время простейшим и распространеннейшим орудием первобытного соби­рательства являлась прямая деревянная копательная палка, заостренная, а в некоторых случаях для придания большей твер­дости и обожженная на одном конце [Борисковский, 1961]. Об­ломки таких копательных палок найдены в Торральбе и в Каламбо. Полтора-два века тому назад они были известны всем охотничье-собирательским племенам земного шара: от наиболее примитивных тасманийцев до относительно более развитых индейцев Калифор­нии и эскимосов Лабрадора и Гренландии. Землекопная палка служила не столько для выкапывания, сколько для разрыхления-земли; затем разрыхленная земля выгребалась руками, лопаткой животного или деревянным корытцем. С помощью таких палок австралийцы выкапывали ямы, достигавшие иногда 1.5 м глубины, действуя очень быстрой порой даже предпочитая палку железной лопате. На Суматре с помощью подобного орудия выкапывали ямы для ловли слонов. Но человек, вооруженный палкой в качестве единственного копательного орудия, в очень большой мере зависел от окружающих природных условий — от свойств грунта, который он копал, и от времени года, когда производилась эта работа. Австралийская копательная палка, например, была малопригодна для работы в вязкой глине. Копательная палка огнеземельцев да и других племен не годилась для работы в промерзшей земле. Так, вероятно, было и у древнепалеолитических людей. Только в позднем палеолите появились усовершенствованные, гораздо более эффективные мотыги и кирки из бивня мамонта и из олень­его рога, пригодные для работы в мерзлом грунте.

В истории человечества начиная с древнего палеолита огром­ную роль сыграл огонь. Наиболее важным культурным приобрете­нием позднеашельского и следующего за ним мустьерского времени явилась выработка способов искусственного его добывания. Ф. Энгельс так характеризует значение освоения огня: «На пороге истории человечества стоит открытие превращения механического движения в теплоту: добывание огня трением; в конце протекшего до сих пор периода развития стоит открытие превращения теплоты в механическое движение: паровая машина. — И несмотря на гигантский освободительный переворот, который совершает в со­циальном мире паровая машина... все же не подлежит сомнению, что добывание огня трением превосходит паровую машину по своему всемирно-историческому освободительному действию. Ведь добывание огня трением впервые доставило человеку господ­ство над определенной силой природы и тем окончательно отдели­ло человека от животного царства».

На стоянках олдувайского времени следы огня (угли, зола, обожженные кости) отсутствуют. Они впервые появляются в древ­нем ашеле, но представлены далеко не всюду. На стоянках среднего и позднего ашеля следы огня распространяются широко, но только в самом конце позднего ашеля (финальный ашель) и в мустьерскую эпоху можно констатировать повсеместное распространение огня. Это позволяет приурочить к позднему ашелю и к мустьерской эпохе выработку способов его искусствен­ного добывания. Несомненно, освоение огня стимулировалось процессом похолодания. Наглядным подтверждением служит тот факт, что на территории Африки люди освоили огонь гораздо позднее, чем в Азии и в Европе, и именно в период существенного похолодания. В предшествующее же время — в древнем ашеле, в минделе — обитатели таких стойбищ, как Чжоукоудянь, Вертешсёллёш, Терра-Амата, вероятно, умели только поддержи­вать и использовать случайно полученный огонь. При отсутствии оседлости и постоянных перекочевках неизбежны были частое €го угасание и потеря навсегда для тех или иных групп людей. Поэтому многие древнеашельские и среднеашельские стоянки не содержат остатков огня. Их обитатели, хотя и были современ­никами обитателей Вертешсёллёша и Терра-Аматы, огня не знали или его утратили. Если бы люди самого конца позднего ашеля, а также мустьерской эпохи не умели искусственно добывать огонь, остатки его не были бы так широко, повсеместно распространены начиная с данного времени.

Целесообразно подробнее остановиться на проблеме освоения огня и древнейших способах его добывания. Можно предполагать, что древнейший период в истории овладения человека огнем — лериод использования естественного огня, полученного в резуль­тате вулканического извержения или удара молнии в дерево, непрерывного его поддерживания и переноса с места на место. Все примитивные племена XIX в. пользовались огнем. Почти все они умели и добывать его. Однако к добыванию огня заново почти никогда не прибегали. Огонь поддерживали в жилище, не давали ему погаснуть, а в тех случаях, когда он угасал, занимали у сосе­дей. Во время перекочевок брали с собой в специальных вместили­щах тлеющие головни или тлеющий древесный порошок. Такие головни могут тлеть в течение нескольких дней. Примитивные люди были очень искусны в выборе подходящих пород дерева. Н. Н. Миклухо-Маклаю никогда не приходилось наблюдать, чтобы папуасы добывали огонь. Они постоянно поддерживали его в своих жилищах или около них и брали с собой в виде головешек или зажженных сучьев, путешествуя по суше и по морю. У тасманий­цев и австралийцев, наиболее примитивных по своей культуре пле­мен, существовавших в XIX в., постоянным спутником во время перекочевок являлся тлеющий факел из коры или тлеющая го­ловня. Отсюда можно сделать вывод, что отсталые племена недав­него времени пережили длительный период, в течение которого они знали огонь, но не умели его добывать. Навыки и обычаи, развив­шиеся тогда, удержались и впоследствии. Характерно, что у многих даже гораздо более развитых народов сохранился обычай поддерживать неугасимый огонь. В распространенных у многих народов мифах рассказывается не об обучении человека способам добыва­ния огня, а о получении им уже готового огня и об ознакомлении с его благодетельными свойствами. Таков, в частности, древнегре­ческий миф о Прометее.

На этой ступени человек овладел техникой поддерживания и переноса огня. Человек узнал, что огонь раздувается ветром, что он имеет такие естественные преграды, как вода, земля, скалы, что огонь необходимо поддерживать топливом и что с помощью последнего его можно переносить с места на место. Человек. ознакомился с теми породами дерева, которые дольше всего тлеют и легче воспламеняются, могут служить трутом. Он научился с помощью древесных стружек, сучков коры, сухой травы разжи­гать из тлеющих углей пламя. Эти открытия и накопленный опыт явились важной предпосылкой для перехода спустя десятки и сотни тысячелетий к следующей стадии освоения огня, к его искусствен­ному добыванию. Вероятно, синантропы из Чжоукоудяня, как и люди из Вертешсёллёша, находились на стадии использования случайно полученного огня. Большая редкость дошедших от той эпохи остатков огня и крайняя примитивность техники не позво­ляют предполагать, что человек тогда уже умел добывать огонь трением или высеканием. Исключительная неравномерность знакомства с огнем у разных групп людей вплоть до самого конца ашельской эпохи, вероятно, отражает именно стадию использова­ния огня, когда люди еще не умели добывать его, а, получив, в от­дельных случаях легко утрачивали.

Из всех племен Земли только одни андаманцы еще в XIX в. находились на стадии поддерживания и использования огня, хотя в других отношениях их техника и хозяйство были развиты лучше, чем даже у людей эпохи позднего палеолита. Андаманцы не знали способов искусственного добывания огня. Огонь постоянно горел в их поселках и хижинах, а когда поселок покидали, то с собой брали тлеющие головни, завернутые в листья, если погода была сырая. В то же время в поселке под каким-нибудь укрытием оставляли бревно, которое тлело несколько дней и из которого можно было по возвращении раздуть пламя.

Для того чтобы ответить на вопросы, каковы были древнейшие способы искусственного добывания огня, могущие возникнуть в конце ашельской эпохи, необходимо рассмотреть, основываясь на этнографических источниках, способы добывания огня, быто­вавшие у примитивных племен XIX в. Таких способов пять (рис. 27): выскабливание огня (огневой плуг), выпиливание огня (огневая пила), высверливание огня (огневое сверло с рядом разновидностей), высекание огня, получение огня сжатым воздухом (огневой насос).

Выскабливание огня (рис. 27, 1) — один из наиболее простых, но в то же время малораспространенных способов. Оно произво­дилось с помощью деревянной палочки, которую водили, сильно нажимая, по лежащей на земле деревянной дощечке. В результате скобления получались тонкие стружки или древесный порошок. Вследствие трения дерева о дерево возникала теплота; стружки или древесный порошок нагревались, а затем начинали тлеть. Их присоединяли к легко воспламеняющемуся труту и раздували огонь. Этот способ являлся быстрым, но в то же время требовал от применяющих его больших усилий. Ч.Дарвин в дневнике своего путешествия на корабле «Бигль» описывает добывание огня таким способом обитателями о-ва Таити. Дарвин указывает, что огонь был вызван в несколько секунд. Когда же он сам попытался так его получить, это оказалось очень трудным занятием; однако он сумел добиться своего и зажег опилки. Выскабливание огня имело довольно ограниченное распространение. Больше всего им поль­зовались на островах Полинезии. Изредка этот способ встречался у папуасов, австралийцев, тасманийцев и у некоторых примитив­ных племен Индии и Центральной Африки; но всюду здесь преоб­ладало высверливание огня.

Огневая пила (рис. 27,2) напоминала огневой плуг, но деревян­ная дощечка пилилась или скоблилась не вдоль ее волокон, а попе­рек. При пилении также получался древесный порошок, который начинал тлеть. Выпиливание огня было распространено у австра­лийцев, было известно на Новой Гвинее, на Филиппинских остро­вах, в Индонезии и в некоторых местах Индии и Западной Африки. Иногда дерево пилилось не ножом из твердого дерева, а гибким растительным шнуром.

Наиболее распространенный способ добывания огня — высвер­ливание (рис. 27, 3). Этот способ в XVIII—XIX вв. был широко распространен у культурно отсталых племен Азии, Африки, Америки и Австралии. В виде пережитков, связанных с культом, он сохранялся в Европе до конца XIX в. Огневое сверло состояло из деревянной палочки, которой сверлили лежащую на земле деревянную же палочку или дощечку. В результате сверления очень быстро в углублении на нижней дощечке появлялся дымя­щийся и тлеющий древесный порошок, который высыпался на трут и раздувался в пламя. Простейшее огневое сверло приводилось во вращение ладонями обеих рук. Значительным усовершенствова­нием являлось присоединение к нему упора сверху и ремня, охваты­вающего сверло. Ремень попеременно тянули за оба конца, приводя сверло во вращение. Если концы ремня были привязаны к концам деревянного или костяного лука, то появлялось уже улучшенное сверло — лучковое. Наконец, дальнейшее усовершенствование огневого сверла заключалось в появлении дриля. В то время как простейшее огневое сверло еще недавно было очень широко распространено у самых примитивных племен, усложненное сверло с ремнем и луком встречалось лишь у племен с относительно развитой техникой, находившихся, как правило, на ступени нео­лита и века металлов.

Высекание огня может производиться ударом камня о камень, ударом камня о кусок железной руды (серный колчедан, иначе — пирит) и, наконец, ударом железа о кремень. В результате удара получаются искры, которые падают на трут и воспламеняют его.

Первый способ у примитивных племен почти не был отмечен. Только у небольшого охотничье-собирательского племени Южной Америки — гуаяков огонь добывался ударами друг о друга двух желваков мелкозернистого кварцита. Высекало огонь ударом кремня о кремень и одно из племен африканских пигмеев. В прош­лом в некоторых местах России, Средней Азии, Закавказья, Ирана и Индии население, стоявшее на высокой ступени хозяйственного и культурного развития, также иногда высекало огонь этим спосо­бом. Немного шире распространялось и высекание огня ударом кремня о кусок железной руды. Такой способ был описан у айнов, эскимосов, у некоторых племен североамериканских индейцев и у огнеземельцев. Существовал он также у древних греков и рим­лян. Высекание огня ударом железа о кремень относится уже к развитой технике.

Добывание огня сжатием воздуха (огневой насос) — довольно совершенный, но малораспространенный способ. Он употреблялся в некоторых местах Индии и Индонезии.

Прямые свидетельства способов добывания огня, бытовавших на разных этапах палеолита, и остатки снарядов, употребляв­шихся при этом, естественно, крайне незначительны, а порой очень спорны. Значительный интерес представляет в этой связи мустьерская стоянка Зальцгиттер-Лебенштедт (Нижняя Саксония, ФРГ). Ее культурный слой, исследованный в 1952 г., относится к раннему вюрму и имеет радиоуглеродную дату 48 300 ±2000 лет назад [Grahmann, Miiller-Beck, 1967]. Он содержал кремневые орудия, кости животных (мамонт, северный олень и др.) и пыльцу растений, свидетельствующие о весьма холодном климате и о тунд­ровом ландшафте, а также, что для нас сейчас особенно важно, остатки самого настоящего трута. Речь идет о принесенном на сто­янку древесном грибе Polyporus (Forties) fomentarius; этот вид гриба в высушенном виде широко использовался в качестве трута до XIX в. и даже получил название «трутовик». На мезолитической стоянке Стар-Карр в Англии остатки такого гриба найдены вместе с кусками пирита. Следует назвать также мустьерскую пещеру Крапина в Югославии, недалеко от Загреба, относящуюся к несколько более раннему, рисс-вюрмскому, времени. Ее раскопки в 1895—1905 гг. доставили каменные орудия, следы костров, фаунистические остатки и большое число разбитых костей неан­дертальцев, возможно, свидетельствующих о людоедстве, которое существовало у отдельных групп палеолитических людей. Среди каменных орудий обнаружена веретенообразная палочка из буко­вого дерева, закругленная и обожженная на одном конце; ее пер­воначальная длина достигала примерно 35 см. Исследователь пещеры Д. Горянович-Крамбергер, как и ряд других ученых, вы­сказал предположение, что она была огневым сверлом [Ozegovic, 1958]. Однако такую интерпретацию нельзя считать бесспорной. Наконец, на некоторых палеолитических и мезолитических стоян­ках Европы найдены куски железной руды (пирита), вероятно связанные с высеканием огня. Древнейшая такая находка сделана А. Леруа-Гураном в мустьерском культурном слое пещеры Гиены в Арси-сюр-Кюре (Франция).

До сравнительно недавнего времени считалось общепризнан­ным, что первоначально огонь добывали с помощью трения дерева. Очень малое распространение среди примитивных племен XIX в. высекания огня свидетельствует против признания большой древ­ности этого способа. Об относительно позднем появлении высека­ния огня говорит и то, что многие народы, которые еще недавно добывали огонь исключительно высеканием, все же сохраняли в качестве связанного с культом пережитка добывание огня тре­нием дерева о дерево. «Много времени спустя после того, как людям стали известны другие способы получения огня, всякий священный огонь должен был у большинства народов добываться путем трения. Еще и поныне в большинстве европейских стран существует народное поверье о том, что чудотворный огонь, (например, у нас, немцев, огонь для заклинаний против поветрия на животных) может быть зажжен лишь при помощи трения. Таким образом, еще и в наше время благодарная память о первой большой победе человека над природой продолжает полубессоз­нательно жить в народном суеверии, в остатках язычески-мифоло­гических воспоминаний образованнейших народов мира». Характерно, что в то время, как подобные верования, обряды, легенды, свидетельствующие о первоначальности добывания огня трением, распространены у множества самых различных племен и народов Земли, противостоит им только единственный факт, отмеченный этнографической наукой: одно примитивное племя индейцев Южной Америки добывает огонь с помощью трения, в то время как термин, обозначающий у него в языке добывание огня, происходит от слов «высекание ударом». Очевидно, у дан­ного племени высекание огня предшествовало добыванию его трением.   Но   это   редчайшее   исключение.

Можно предполагать, что добывание огня путем трения дерева о дерево появилось именно в позднеашельское время, на рубеже ашеля и мустье. Вероятно, наиболее древним и примитивным прие­мом было выскабливание огня с помощью огневого плуга (интерпретация находки в Крапине является спорной). Характерно то, что этот способ существовал в XIX в. у тасманийцев и австра­лийцев, и то, что у некоторых австралийских племен, добывавших огонь высверливанием, в легендах описывается добывание огня с помощью выскабливания.

В древнем палеолите дерево могли обрабатывать как с по­мощью каменных орудий, так и с помощью ножей и скребел из более твердых пород дерева. В результате такого резания, пиления и скобления дерева человек заметил возникающие дым, запах, тепло, тление, а затем и воспламенение стружек и опилок. Возможно, что стружки и опилки специально изготовлялись для сохранения и переноса огня и в процессе их изготовления человек подошел к искусственному добыванию огня.

Выпиливание огня также могло возникнуть в мустьерскую эпоху из техники обработки дерева.

Эти два способа добывания огня являются, вероятно, древней­шими. Их возникновение было подготовлено как развитием техники обработки дерева, так и предшествующей им ступенью использования и сбережения огня, полученного при лесных пожарах или вулканических извержениях. Слабо тлеющие стружки и опилки, образующиеся при обработке дерева, можно было раздуть в пламя лишь при наличии хорошего трута. А трут — это важнейшее достижение ступени использования и сбережения огня.

В позднем палеолите широко распространяется сверление кости и в некоторых случаях также камня. Несомненно, существо­вало сверление дерева; следовательно, могло появиться и огневое сверло в его простейшей форме, приводимое в движение ладонями руки. Появление лучкового сверла относится к позднейшим эпохам.

А как обстояло дело с высеканием огня? Находки кусков пири­та на позднепалеолитических стоянках и в одном случае даже в мустьерском культурном слое позволяют предполагать распро­странение этого способа в позднем палеолите, а быть может, и в мустьерскую эпоху. Английский исследователь палеолита К. П. Окли [Oakley, 1961b] в ряде своих работ, опубликованных в 50—-60-х гг., развивает ту мысль, что высекание огня предшест­вовало добыванию его с помощью трения. Такое же положение выдвинул Б. Ф. Поршнев [1955], подкрепив его опытами по высеканию огня ударом кремня о кремень. Впоследствии в более широких масштабах опыты по искусственному добыванию огня разными способами поставил С. А. Семенов. Он отмечает, что огонь ударами камня о камень получить не удалось, хотя были использованы самые разнообразные породы кремня, кварцита, кварца. Искра высекалась очень легко, но она не зажигала даже омарганцованной ваты, на которую добывал огонь Поршнев. Несколько лучшими по результатам были опыты по добыванию огня ударами кремня о пирит. Наблюдалось несколько случаев возгорания ваты, слегка пропитанной раствором марганцовки [Семенов, 1968].

Таким образом, остается открытым вопрос: мог ли палеолити­ческий человек высекать огонь, оббивая кремневые орудия. А с другой стороны, К. П. Окли и Б. Ф. Поршнев не сумели опровергнуть таких фактов, как очень малое распространение высекания огня (особенно высекания огня ударом кремня о кре­мень) среди примитивных племен XIX в. одновременно с очень широким распространением у них добывания огня трением, а также сохранение последнего в виде культового пережитка у народов, высекавших огонь.

Видимо, проблема освоения огня и древнейших способов его искусственного добывания не имеет однозначного решения. В разное время разные группы древнепалеолитических людей постепенно осваивали огонь и вырабатывали способы его добывания. Судя по археологическим находкам, уже с начала позднего палеолита, а быть может, и с мустьерской эпохи наряду с доминировавшим добыванием огня путем трения в отдельных случаях практиковалось высекание его ударом кремня о пирит. Возможно, преобладание того или иного способа было связано с окружающими природными условиями, с климатом, влажностью воздуха, наличием подходящих пород дерева, а также кусков пирита.

Освоение огня явилось одним из важнейших этапов на пути развития человечества. Огонь был огромной технической и со­циальной силой. Он дал человечеству постоянную и надежную защиту от холода и от диких зверей. С появлением огня и очага возникло совершенно новое явление — пространство, строго предназначенное для людей. Огонь сделал человека независимым от климата, позволил ему расселиться по поверхности Земли, во много раз расширил источники его питания. Огонь сыграл важнейшую роль в изготовлении первобытных орудий труда, в развитии способов первобытной охоты и рыболовства.

[:ua]Виникнення локальних відміностей та культур[:ru]Возникновение локальных различий и культур[:en]The emergence of local differences and cultures

Как известно, в неолите и в эпоху бронзы существовали хорошо выраженные археологические культуры, различавшиеся между собой формами орудий и утвари, типами жилищ, характе­ром  искусства и религиозных верований, а иногда и особенностями хозяйства. Археологические культуры были связаны с древними этническими объединениями — племенами, союзами племен и т. и. Спрашивается, когда, на каком этапе истории человечества впер­вые возникли археологические культуры.

Для олдувайской эпохи не удается проследить отчетливых местных культурных отличий. Олдувайские отщепы, чопперы, чоппинги повсюду — в Восточной Африке, в Марокко, на юге Франции и на Ближнем Востоке — однородны, одинаково прими­тивны. Люди везде начинали с одних и тех же самых простейших приемов раскалывания и обработки камня. Разумеется, различа­лись древние породы камня, подвергавшиеся обработке. Но это зависело от местных ресурсов сырья, доступных человеку. Правда, следует учитывать следующее — число известных в настоящее время олдувайских стоянок и местонахождений очень невелико и наши представления о технике и культуре олдувайской эпохи скудны и неполны. Не исключена возможность, что в дальнейшем, по мере накопления новых материалов, положение об отсутствии местных различий в олдувайскую эпоху подвергнется уточнению и видоизменению.

Перейдем к древнему ашелю, к среднему и позднему ашелю. В 1944 г. американский исследователь палеолита X. Мовиус выдвинул концепцию о двух огромных древнепалеолитических культурах, охватывавших всю ойкумену: аббевильско-ашельской культуре ручных рубил и соанской культуре чопперов и чоппингов. По Мовиусу, культура ручных рубил была распространена в Европе, Африке и Юго-Западной Азии, а также захватывала юг Индии. Культура чопперов-чоппингов была распространена в Пакистане, Индии, Китае и во всех странах Юго-Восточной Азии. Она связана с питекантропом, синантропом и их потомками. К ней относятся, кроме собственно-соанской культуры Пакистана и Северо-Западной Индии, ранняя аньятская культура Бирмы и др. [Movius, 1944].

Концепция X. Мовиуса получила широкое распространение среди специалистов по палеолиту, хотя в то же время встретила критические отзывы П. Тейяр де Шардена, Р. В. Джоши, В. Н. Мисры, А. Сивекинг и ряда других исследователей. Детально рассмотрел и подверг серьезной критике взгляды Мовиуса С. Н. Замятнин [1951]. Он справедливо отметил, что различия между древнепалеолитическими местонахождениями, на которых основал свои построения Мовиус, часто связаны с тем, что эти памятники изучались разными исследователями, на раз­ных этапах развития науки о палеолите и с неодинаковой степенью полноты. В одних случаях археолог обращал внимание исключительно на рубила и собирал только их. В других — его в равной степени интересовали рубила, чопперы, отщепы. Наконец, в-третьих случаях археолог работал на местонахождениях очень короткое время и собирал лишь те изделия, которые попадались чаще всего, например отщепы, тогда как рубила, встречавшиеся на стоянках, как правило, очень редко, ускользали от его внимания. Замятнин отметил, что тщательное и длительное изучение почти каждого местонахождения ашельского времени приводит к откры­тию там и ручных рубил, и чопперов, и отщепов, и примитивных нуклеусов.

Эти мысли С. Н. Замятнина блестяще подтверждены за послед­ние годы открытием в ашеле ряда стран, отнесенных X. Мовиусом к зоне распространения культуры рубил (Южная, Восточная и Северная Африка, Франция, Южная Индия и др.), большого числа чопперов и чоппингов, а с другой стороны, открытием в древ­нем палеолите Монгольской Народной Республики, Китая, Вьетнама, Таиланда и Пакистана типичных ручных рубил. В настоящее время концепция Мовиуса должна быть признана . ошибочной.

Но исследователи палеолита не могут вернуться и к тем положениям о времени возникновения локальных различий в куль­туре палеолитического периода, которые были сформулированы около 25 лет назад С. Н. Замятниным и которые тогда разделяло большинство археологов. Замятнин был прав, когда утверждал, что никаких изначально данных различий в культуре первобытного человечества не существовало и что различия эти складывались исторически, объем и значение их последовательно нарастали и уг­лублялись. Однако огромный новый материал по археологии древнего палеолита, накопленный за последние десятилетия, уже не позволяет согласиться с утверждением Замятнина об абсолют­ной однородности древнепалеолитической культуры на всей тер­ритории, заселенной людьми, и о возникновении локальных куль­турных различий только при переходе к позднему палеолиту. Древнепалеолитические памятники, изученные в очень большом количестве на обширных пространствах Африки, Азии и Европы, оказались, начиная с древнеашельских, весьма разнообразными, причем это разнообразие далеко не всегда связано с их хронологи­ческими отличиями, с их разновременностью. В настоящее время в науке утверждается представление о локальных различиях внутри древнеашельской, средне- и позднеашельской и мустьерской культур. Различия связаны не только с особенностями исход­ного сырья, но также с техническими традициями и с другими факторами [Любин, 1970]. Было бы ошибочно представлять эти различия упрощенно, как сосуществование двух огромных зон: одной — с-рубилами, другой — без рубил, но с чопперами или одной с леваллуазской техникой раскалывания, а другой — без нее. Таким же упрощением была бы попытка разделить все ашельские памятники на стоянки, где представлены бифасы, ору­дия с двусторонней обработкой, и стоянки, где они не найдены. В действительности культурные различия в ашельскую эпоху были более многообразными и в то же время нечеткими, расплыв­чатыми [Формозов, 1973]. Иногда они имели определенную локальную приуроченность.   Так,   например,   кливеры   особенно

характерны для ашеля Африки и Индии. Они представлены также в ашеле Европы и Ближнего Востока, но значительно слабее. В ашеле Южной Африки открыты отсутствующие на других тер­риториях приемы откалывания отщепов от нуклеусов, так называе­мая техника виктория-уэст. Для древнего палеолита Бирмы характерна своеобразная раннеаньятская культура, в которой широко использовалось ископаемое дерево и наряду с чопперами доминировали ручные тесла — плитчатые, прямоугольных очерта­ний рубящие орудия. Наконец, такое важнейшее культурное завоевание, как огонь, изредка отмечено в древнем ашеле Европы и Азии, но отсутствует в Африке этого периода. Не всегда подобные локальные различия являются четкими. Чаще бывает по-другому. На одних и тех же территориях Западной Европы сосуществуют стоянки, где преобладают рубила (аббевиль, ашель), и стоянки, где преобладают отщепы, а рубила отсутствуют, редки или ати­пичны (клектон, тейяк, премустье). Нередко на одной и той же многослойной стоянке слой с преобладанием рубил перекрыт слоем с преобладанием отщепов, и наоборот. Те и другие стоянки в свою очередь не являются однородными. Отдельные их группы обнару­живают между собой множество более дробных различий. Показательна в этом отношении раннесоанская культура, распространенная в древнем палеолите (ашельское время) на территории Пакистана и Северо-Западной Индии (она получила название от р. Соана, притока Инда). Было бы ошибкой отрицать существование здесь своеобразных стоянок с преобладанием чопперов и чоппингов. Но на этих стоянках встречается немало рубил и кливеров. А по соседству с ними располагаются стоянки того же времени, где рубила и кливеры преобладают.

Процесс возникновения локальных различий, который можно наблюдать в ашеле, получает дальнейшее развитие в мустьерское время и в позднем палеолите. Разрывать тот и другой было бы ошибочно. Вместе с тем можно предполагать, что локальные раз­личия многочисленных древнепалеолитических памятников имели иной характер, нежели локальные различия позднепалеолитических памятников, не говоря уже о неолитических. Они были более аморфны, расплывчаты, лишь изредка отчетливо связаны с тер­риториями. Представляется убедительной мысль о том, что разно­образие древнепалеолитических комплексов каменных орудий в значительной степени обусловлено отсутствием стандартизации, тогда как морфологическое разнообразие некоторых позднепалеолитических комплексов, вероятно, обусловлено существованием многочисленных раздельных замыслов, которые уже стандартизи­рованы [Isaac, 1969; Leakey, 1971].

Каковы причины возникновения культурных различий ашельских (да и более поздних) памятников? Вопрос этот не имеет однозначного решения. В ряде случаев, как мы уже указывали, играли роль природные условиями в частности характер сырья, которым располагали люди. Так, выработка своеобразных раннеаньятских ручных тесел Бирмы в некоторой степени была обусловлена свойствами ископаемого дерева, раскалывавшегося по плоскостям на плитки или плашки. В некоторой степени, но не целиком! Дело в том, что около 30% раннеаньятских ручных тесел сделано не из ископаемого дерева, а из камня. Однако чаще всего подобная обусловленность окружающей природной средой не прослеживается. Нередко разнохарактерные памятники располагаются поблизости друг от друга, в совершенно одинако­вом природном окружении. Во многих случаях своеобразие групп ашельских памятников, отличающихся от других одновременных им групп, могло иметь этническое значение. Определенные за­рождающиеся этнические группы первобытных людей, предшест­венники будущих племен, вырабатывали у себя отдельные спе­цифические второстепенные детали техники и орудий, которые затем закреплялись и передавались по наследству из поколения в поколение. Перед нами зарождающиеся археологические культуры [Любин, 1970; Bordes, 1968].

Есть, впрочем, и другой путь объяснения подобных различий. По этому пути идут американские исследователи палеолита Л. и С. Бинфорды [Binford, 1972] и советский исследователь палео­лита И. И. Коробков [1971]. Они объясняют различия камен­ных орудий одновременных (синхронных) ашельских или мустьерских стоянок не разными этническими традициями, а разнохарак­терностью самих поселений, к которым эти орудия относятся (мастерская, кратковременное стойбище, сравнительно долго­временное поселение и т. д.), особенностями форм хозяйственной деятельности, практиковавшихся на том или ином поселении, наконец, тем, что раскопками или обследованием было захвачено не стойбище целиком, а лишь какая-то его часть, связанная со специфической формой хозяйственной деятельности (место изго­товления каменных орудий, место разделывания туш животных и т. д.). Таким образом, причиной различия типов каменных ору­дий, представленных на сравниваемых стоянках, является разное назначение этих орудий. Действительно, существование в ашеле и в мустье поселений специфических типов, а в пределах одного поселения участков разного хозяйственного назначения — твердо установленный факт. В мастерских, местах обработки камня решительно преобладают находки нуклеусов, отщепов, желваков камня, тогда как орудий ничтожное количество. В местах кратковременных стойбищ групп охотников возле туши убитого и тут же съеденного слона, как, например, в Лерингене (ФРГ) и в Мванганде (Малави, Восточная Африка) [Clark, Haynes, 1970], обычно обнаруживают несколько десятков тут же приготов­ленных отщепов с ретушью, которые были сразу по ликвидации надобности брошены. Наконец, на сравнительно долговременных стойбищах, например Торральба, Лазаре, находят большое число разнообразных орудий, иногда — остатки очагов и жилищ. Нам    представляются    плодотворными   поиски   решения    проблемы локальных особенностей культуры древнего палеолита на этом пути. Но едва ли все различия могут быть объяснены именно так.

[:ua]Найдавніші пам'ятки існування людини на території СРСР[:ru]Древнейшие памятники существования человека на территории СССР[:en]Ancient monuments of human existence in the USSR

В эоплейстоцене и нижнем плейстоцене на юге нашей страны — на Кавказе, в Крыму, в прибрежной полосе Черного моря, а также в Средней Азии и в Казахстане существовали природные условия, благоприятные для обитания крупных млеко­питающих и для расселения древнейших людей. В частности, Кубань, Приазовье и Нижнее Поднестровье отличались очень мягким климатом, их животный и растительный мир — значитель­ным разнообразием. Здесь водились в большом количестве тепло­любивые слоны, носороги, лошади, верблюды и т. д. В этом отноше­нии весьма показателен известный тираспольский гравий, датируе­мый минделем, т. е. примерно одновременный древнему ашелю. Он тянется широкой полосой вдоль левого берега Днестра близ г. Тирасполя. В нем найдено много костей ископаемых теплолю­бивых слонов, носорогов, верблюдов, медведей, лошадей, оленей, бизонов. Пищу этим животным доставляла лесная и луговая растительность, покрывавшая берега Днестра. К этому же и к еще более древнему времени (гюнц, дунай) относятся обильные остатки слонов, носорогов, бизонов и других млекопитающих, найденные на Кубани и в Приазовье (тираспольский и предшествовавшие ему таманский и одесский, иначе — псекупский, фаунистические комплексы).

Однако фактом является полное отсутствие в СССР достоверных археологических памятников олдувайской эпохи. Большинство исследователей объясняет это тем, что территория нашей страны не входила в прародину человечества и что древнейшие люди впервые проникли в южные районы СССР не ранее древнего ашеля (шелль прежней периодизации) [Гладилин, 1971] или даже только в среднем ашеле, в миндель-риссе [Любин, 1970]. Такая точка зрения серьезно обоснована тем, что в СССР отсутствуют хорошо стратифицированные археологические комплексы, более древние, чем средний ашель. Она пользуется широким признанием. Вместе с тем недавнее открытие выразительной и бесспорной стоянки миндельского времени Вертешсёллёш в Венгрии (см. выше, с. 43, 68), всего лишь в нескольких стах километров от гра­ниц Украины и Молдавии, наличие на юге Западной Европы ряда памятников олдувайского и древнеашельского времени, находка остатков удабнопитека в Грузии (см. с. 20), наконец, характер природных условий юга СССР в эоплейстоцене и нижнем плей­стоцене— все это заставляет высказываться по данному вопросу гораздо осторожнее. Нам представляется возможным, более того — вероятным, вхождение некоторых южных областей СССР в прародину человечества и обнаружение в будущем на территории Молдавии, юга Украины, Кавказа, Средней Азии и Казахстана выразительных, хорошо стратифицированных археологических остатков не только древнеашельской (это допускает и В. Н. Гладилин), но и олдувайской эпохи. Напомним, что 20 лет назад мировая наука о палеолите имела в своем активе множество блестящих достижений, но в то же время ни олдувайских орудий Эфиопии и Кении, ни костных остатков ископаемых людей Олдувайского ущелья, ни Вертешсёллёша не было известно. Отсутствуют какие-либо общие соображения, общие априорные аргументы которые противоречили бы возможности открытия подобных олдувайских находок и на юге нашей страны.

В археологической литературе оживленно обсуждается также вопрос о путях возможного заселения южных районов нашей страны людьми ашельской и мустьерской эпох [Бибиков   1961-Гладилин,  1976; Окладников,  1968, и др.]. Можно согласиться с  В.  П.  Любиным,  утверждающим,   что  это  был   длительный сложный процесс, что заселение происходило из разных центров в разное время и имело разные масштабы и темпы. Вероятны прерывистость продвижения людей в ряде направлений, оставле­ние ими уже занятых территорий, повторное освоение последних [Любин,  1970].  Группы архантропов   могли   проникать   на   юг Украины из   Центральной   и   Южной   Европы,   с   Балканского полуострова, а также из Южной и Западной Азии через Кавказ Древнейшими археологическими памятниками СССР   принад­лежность нижних культурных слоев которых к среднему ашелю можно   считать   доказанной,    являются   четыре   высокогорные кавказские пещеры: Кударо I, III, Донская и Азыхская (рис 28) В миндель-риссе, в среднем ашеле, климат в горах Кавказа был сухим и теплым, благоприятствовавшим расселению людей. Об этом свидетельствуют состав животных, на которых охотились ашельцы и кости которых найдены в нижних слоях названных пещер, а также характер растительности той эпохи, восстанавлива­емый на основании изучения пыльцы, сохранившейся в пещерных отложениях.  Вместе с тем обращает на себя внимание,  что во всех этих   четырех  высокогорных   пещерах  отсутствуют   культурные остатки самого конца ашеля, раннего мустье и позднего палеоли­та. Это, вероятно, было связано с периодическими ухудшениями климата (оледенениями), которые заставляли людей на долгий срок покидать горные районы [Любин, 1970].

Но сначала несколько слов вообще о заселении палеолитиче­ским человеком пещер. Существует представление, что люди древ­него каменного века выбирали для жилья пещеры коридорного типа, селились в темных переходах в глубине пещер, далеко от входа, чтобы тем самым защищаться от холода и диких зверей. Это представление не совсем отвечает действительности В глубине пещер господствовали мрак и сырость и отсутствовал выход для дыма от костров. Поэтому палеолитические люди селились там редко. Чаще всего они жили в открытых неглубоких гротах или же просто на площадке под нависшей скалой. Если же их выбор останавливался на пещере коридорного типа, то селились обычно в ее устьевой части, у входа, куда проникали солнечные лучи, или же на площадке перед входом. Старались выбирать грот или пещеру, открывающуюся на юг, скалы которой охраняли бы от холодных северных ветров, и расположенную недалеко от источ­ников воды и от выходов кремня, в местности, удобной для охоты. Скальные навесы защищали от ветра и горевшие под ними костры. Нередко под прикрытием скалы сооружались жилища из ветвей и шкур. В этих случаях скала как бы дублировала кровлю такого жилища. Заселение пещер часто было связано-с овладением огнем. В то же время оно имело и свои технические предпосылки. Заселяя пещеры, люди должны были быть в доста­точной мере сильны и вооружены, чтобы выгнать оттуда хищников, для которых пещеры нередко служили логовом.

Пещера Кударо I [Любин, 1959,1970] открыта В. П. Любиным в 1955 г. и раскапывалась под его руководством в 1956—1959 и в 1961 гг. Всего вскрыто около 80 м². Пещера расположена в центре Кавказа, высоко в горах (1600 м над ур. м.), на террито­рии Юго-Осетинской автономной области Грузинской ССР. Она имеет вид узкой галереи длиной около 50 м и шириной 3—4 м. Лю­ди жили в ней в течение многих сотен тысячелетии. Раскопки обна­ружили несколько перекрывающих друг друга культурных слоев: самый нижний (слой 5), датируемый средним ашелем; над ним — два мустьерских (4 и 3); еще выше — слои, относящиеся к мезо­литу и более поздним эпохам (2 и 1). Мы остановимся здесь только на ашельском слое (о мустьерских культурных остатках этой и других кавказских пещер см. ниже, с. 129—131).

Ашельцы жили в пещере гораздо дольше, чем мустьерцы. В среднем ашеле здесь существовало сравнительно долговременное стойбище, тогда как в мустье — кратковременные охотничьи лагеря. Ашельский каменный инвентарь включает около 3600 из­делий, в том числе десятки ручных рубил, множество отщепов, часть которых превращена с помощью ретуши в режущие, скоблящие и колющие орудия, много нуклеусов (рис. 29). Мате­риалом для обработки служили речные валуны. Особенности среднего ашеля Кударо I — отсутствие леваллуазской техники раскалывания, сочетание массивных, грубых орудий из отщепов с очень мелкими, наличие небольшого числа мелких орудий, напоминающих более поздние эпохи палеолита. В культурном слое обнаружены места хранения сырья, нуклеусов и заготовок, следы огня, около 100000 разбитых костей животных, Основным объек­том охоты был пещерный медведь. Налицо также кости носорога, пещерного льва, барса, зубра, благородного оленя, горного козла, горного барана, дикобраза, макаки.

Пещера Кударо III [Любин, Левковская, 1972] расположена поблизости от Кударо I. Она открыта В. П. Любиным в 1955 г. и раскапывалась им в течение ряда лет, вплоть до 1977 г. Пе­щера коридорного типа, длиной несколько десятков метров. Стратиграфией близко напоминает Кударо I. Самый нижний, среднеашельский, слой перекрыт слоями мустьерскими, мезолити­ческим и, наконец, энеолитическим. В среднеашельских отложе­ниях найдены ручное рубило и орудия из отщепов. Охотились здесь главным образом на пещерного медведя, а также на благо­родного оленя и горного барана.

Цонская пещера [Каландадзе, 1969] находится в нескольких километрах от Кударо, еще выше в горах, на высоте 2150 м над ур. м. Это самая обширная из палеолитических пещер Кавказа. Она обнаружена А. Н. Каландадзе в 1958 г. и раскапывалась под его руководством в 1958—1961, 1965 и 1968 гг. Раскопками было вскрыто более 100 м². В настоящее время раскопки продолжаются под руководством Д. М. Тушабрамишвили. Пещера коридорного типа, открыта на юг и хорошо обогревается солнечными лучами. По стратиграфии напоминает Кударо: ашель, мустье, мезолит, энеолит и более поздние эпохи. Ашельских слоев два. Оба отно­сятся к позднему ашелю и представляют собой остатки временных стойбищ в пору охоты на диких животных, собирания лесных ягод и других видов растительной пищи. Об этом свидетельствует своеобразный каменный инвентарь — отборные орудия, которые охотники брали с собой в поход. Они носят следы продолжитель­ного использования. Многие сломаны, возможно, в результате работы. В то же время признаки изготовления в пещере каменных орудий (нуклеусы, осколки камня) отсутствуют. В нижнем слое рубил не найдено, налицо скребла, резаки, остроконечники. Вверх-нем слое много ашельских рубил. Некоторые из них имеют прямо­угольные очертания и приближаются к кливерам. У отдельных экземпляров в основании существует черенок для захвата рукой; они принадлежат к «донскому типу». Главным объектом охоты ашельцев Донской пещеры являлся пещерный медведь.

Азыхская пещера расположена в другой части Кавказа, в Карабахских горах, на юго-западе Азербайджанской ССР, не-далеко от г. Физули и р. Аракса. Она открыта М. М. Гусейновым в 1960 г. и ежегодно раскапывается под его руководством [Гусейнов, 1965; Гаджиев, Гусейнов, 1970]. Пещера коридорного типа, длиной свыше 200 м, имела хорошую вентиляцию и умерен­ную постоянную температуру. Люди жили на этот раз в нескольких десятках метров от входа, в глубине пещеры. Пещерные отложе­ния, подвергшиеся археологическим раскопкам, гжлючают следующие культурные слои; два ашельских — нижние (6 и 5), два мустьерских (3 и 2) и верхний, относящийся к энеолиту и к более позднему времени.

Самый   нижний   слой   (6)   может  быть   датирован   средним ашелем. Он доставил рубила из речных галек, чопперы, скребла, отщепы, раздробленные кости пещерного медведя, оленя, лошади,, носорога и других животных, а также остатки костров. К среднему ашелю относится и вышележащий слой 5. В нем найдены тща­тельно обработанные ашельские рубила, скоблящие и режущие орудия из отщепов. В целом каменные изделия близко напоминают находки из подстилающего слоя. Особенно многочисленны раз­дробленные кости животных тех же видов,  которые представ­лены в слое 6. Налицо остатки костров, содержащие большое количество  древесного    угля.    Наиболее    достопримечательная находка сделана в слое 5 в 1968 г. Это обломок нижней челюсти ископаемого человека. Рядом своих признаков азыхская челюсть напоминает гейдельбергскую (см. выше, с. 43), но последняя более архаична. Азыхская челюсть, вероятно, принадлежала палеоан­тропу, неандертальцу,   но примитивному,   имевшему архаичные признаки,    напоминавшие    его    предшественников,    архантропов. Перед нами самые древние и примитивные из остатков иско­паемого человека, известные в настоящее время на территории СССР.

Остальные,   весьма    многочисленные   ашельские  памятники Кавказа (рис. 28) представляют собой не пещеры, а местонахожде­ния. Их культурные остатки в той или иной степени переотложены. Одним из наиболее известных памятников является Сатани-Дар в   Армении.   Холм, носящий название   Сатани-Дар  («бугор са­таны»),   находится   у горы Артин   (Богутлю)   на юго-западном склоне Арагаца, близ сел. Пирмалак, на высоте около 1650 м над ур.   м.  Древнепалеолитическое   местонахождение  открыто здесь в 1945 г. С. А. Сардаряном [Береговая, 1960] и затем в течение ряда лет исследовалось им, С. Н. Замятниным и М.3. Паничкиной, собравшими на поверхности холма большое число очень примитив­ных орудий, изготовленных из обсидиана (вулканическое стекло) и базальта [Паничкина, 1950]. В Армении распространены вулка­нические породы, и первобытные обитатели этих мест на протяже­нии всего каменного века широко использовали для изготовления орудий обсидиан, по своим   техническим   качествам   почти   не уступающий кремню. Среди орудий, собранных на Сатани-Даре, исследовавшая   их   Паничкина   выделяет   два   разновременных комплекса.   Изделия,   относящиеся   к  древнему   ашелю,   более примитивны, грубы; их поверхность сильно выветрена и покрыта глубокой, бархатистой на вид патиной. Эти признаки позволяют отделить  их  от  более  молодого,  позднеашельского  комплекса. Древнеашельский комплекс Сатани-Дара состоит из грубых, примитивных, массивных речных рубил, имеющих зигзагообраз­ный  рабочий   край   и   неправильные  очертания.   Их   несколько десятков.   Основную   же   массу   составляют   толстые  отщепы неправильных очертаний, слегка оббитые по краю и  на  конце и превращенные этим в режущие, скоблящие и прокалывающие орудия, а также чопперы и чоппинги.  Найдены нуклеусы; удары, которыми с них скалывались отщепы, шли в разных направлениях. М. 3. Паничкина обращает внимание на то, что в древнем ашеле орудия здесь изготовлялись почти исключительно из обсидиана, и то время как в позднем ашеле наряду с обсидианом широко использовались базальт, а отчасти и другие породы камня. Воз­можно, это объясняется тем, что древнеашельский человек еще плохо знал места залегания пород камня, пригодных для обра­ботки.

Позднеашельские орудия Сатани-Дара значительно отлича­ются от древнеашельских. Их поверхность менее выветрена, слабее латинизирована. Рубила тоньше, более правильных очер­таний, тщательнее оббиты. Среди них можно выделить несколько разновидностей; некоторые, возможно, употреблялись, будучи скрепленными с деревянной рукояткой. Тоньше и правильнее отщепы, из которых изготовлена основная масса орудий; некото­рые из них, очевидно, также закреплялись в рукоятках. Более правильные очертания приобрели нуклеусы.

Второе ашельское местонахождение Армении — Арзни распо­ложено в 18 км к северу от Еревана, на левом берегу р. Раздана (Занги), примерно на 80 м выше современного уровня реки. Оно было открыто в 1933 г. А. П. Демехиным, а в 1945 и в после­дующие годы исследовалось С. А. Сардаряном, С. Н.Замятниным и М. 3. Паничкиной. Здесь также на поверхности собрано некото­рое количество позднеашельских рубил из обсидиана. Они обычно покрыты матовой патиной и тщательно оббиты с двух сторон. Лезвие их в отличие от лезвия древнеашельских рубил Сатани-Дара большей частью прямое. Рубила эти гораздо менее массивны, сравнительно тонки. Вместе с рубилами найдено очень много отщепов, в большинстве своем более тонких и правильных, чем древнеашельские отщепы из Сатани-Дара, а также ряд нуклеусов. Многим нуклеусам предварительной оббивкой приданы очертания, приближающиеся к дисковидным. Тем самым достигалось отделе­ние от них более тонких и имеющих более правильные очертания отщепов. Местонахождение Арзни, судя по характеру представлен­ных в нем орудий и по технике их изготовления, одновременно позднему комплексу Сатани-Дара, а частично относится и к еще более поздней эпохе.

Третьим достопримечательным ашельским памятником Ар­мении является Джрабер, примерно в 25 км к северу от Еревана, тоже в бассейне р. Раздана [Любин, 1961]. Он был открыт В. П. Любиным в 1958 г. Это также место находки каменных изделий на поверхности, но место очень своеобразное. Половину всех предметов составляют нуклеусы из обсидиана. Найдено много отщепов, осколков. Хорошо выражена леваллуазская техника обработки камня. Среди орудий выделяется несколько десятков рубил. Джрабер представлял собой позднеашельскую мастерскую обсидиановых орудий, существовавшую на месте выходов об­сидиана. Люди приходили сюда только для раскалывания и обра­ботки камня.

Другая группа ашельских и мустьерских памятников была обнаружена и исследована в 1934—1938 гг. на Черноморском побережье Кавказа, на территории Абхазии (Грузинская ССР), экспедицией, работавшей под руководством С. Н. Замятнина и при ближайшем участии Л. Н. Соловьева. Впоследствии изучением их занимались также Н. 3. Бердзенишвили и И. И. Коробков [Замятнин, 1961а; Коробков, 1967, 1971]. Группа включает местонахождения Колхида (близ Гагры), Кюрдере, Сухуми, Яштух, Бырц, Гвард, Апианча, Атап, Гали, Чубурисхинджи и др. Как и в Армении, находки каменных изделий сделаны на поверх­ности, примерно в тех местах, где их оставили первобытные люди. Здесь выявлены охотничьи стойбища, мастерские, места изготовления орудий. На некоторые пункты первобытные охотники, видимо, многократно возвращались. Материал памят­ников, относящихся к древнему, среднему и позднему ашелю, демонстрирует черты своеобразия ашельской культуры Абхазии, отличающие ее от ашеля других частей Кавказа. Рубил тут очень мало; они плоские. Зато техника леваллуа, отсутствующая в ашеле

Кударо, в Абхазии налицо. Но особенно характерны клектонские отщепы (неправильной формы, толстые, с гладкими ударными площадками, расположенными под тупым углом к плоскости брюшка) и разнообразные выемчато-зубчатые орудия, сделанные из таких отщепов и приспособленные для резания, скобления, прокалывания. Налицо также «унифасы» — рубящие и скребущие орудия из массивных отщепов, обработанные со спинки не ретушью по краям, а сплошной отеской, напоминающей отеску, которой подвергались рубила. Встречаются чопперы и нуклеусы.

Ашельские (а также мустьерские) местонахождения обнару­жены В.П. Любиным в 1951 г. и в последующие годы в Централь­ном Закавказье, на территории Юго-Осетии (Грузинская ССР), поблизости от г. Цхинвали [Любин, 1977]. Наибольший интерес представляет Лаше-Балта.

В результате многолетних исследований С. Н. Замятнина, М. 3. Паничкиной, А.А.Формозова, П. У. Аутлева и других архео­логов на Северном Кавказе, в бассейне р. Кубани и ее притоков, главным образом в районе Майкопа и Краснодара, а также на Тамани, открыто и изучено свыше 60 древнепалеолитических местонахождений. Не менее 10 из них имеют ашельский, а быть может, и более древний возраст [Замятнин, 1961а; Аутлев,1963; Формозов, 1965]. Особенностью древнего палеолита Кубани, отличающей его от древнего палеолита Юго-Осетии и Армении, было широкое использование для изготовления орудий имевшегося здесь в изобилии высококачественного кремня. П. У. Аутлевым исследовано местонахождение Абадзехская, к югу от Майкопа. . Судя по обилию расколотого кремня (более 2500 изделий), оно представляло собой мастерскую, место изготовления кремневых орудий. Датировать его ашелем позволяет характер рубил, отще­пов и нуклеусов. Налицо техника леваллуа.

Несколько ашельских памятников известно в Северо-Восточном Приазовье, в бассейнах А4иуса и Северного Донца. К ним отно­сится описанная С. Н. Замятниным находка ашельского рубила недалеко от стоянки Амвросиевка (УССР), на берегу впадающей в Миус речки Крынки, и расположенные на территории Ростовской области пункты находок значительного числа кремневых орудий — Хрящи, Михайловское, открытые в 1950 г. Г. И. Горецким, и Герасимовка, обнаруженная в 1959 г. Н. Д. Прасловым [Праслов, 1968].

Выразительным позднеашельским памятником Русской рав­нины является Житомирская стоянка, открытая В. А. Месяцем в 1959 г. и геологически датируемая самым концом рисского (днепровского) оледенения [Месяц, 1962]. Она расположена к востоку от Житомира возле с. Городище. Сильно латинизирован­ные и выветренные кремневые изделия собраны в переотложен-ном состоянии на поверхности возвышенности, так что правиль­нее было бы говорить не о стоянке, а о местонахождении, подоб­ном Сатани-Дару, Арзни и др. Среди инвентаря представлены тщательно обработанные с обеих поверхностей небольшие, плос­кие позднеашельские рубила, а также нуклеусы, клектонские и леваллуазские отщепы и орудия (скребла, острия), сделанные из тонких отщепов.

Группа ашельских памятников известна дальше к западу, на берегах Днестра, на территории Молдавской и Украинской ССР. Они образуют как бы связующее звено между ашельскими на­ходками Украины, олдувайскими и ашельскими находками, сделанными на юге Румынии в долине Дыржова близ Слатины [Николэеску-Плопшор, 1962], а также венгерской стоянкой Вертешсёллёш. Из них наиболее выразительным является грот Выхватницы на левом берегу Днестра недалеко от Рыбницы [Кетрару, 1973]. Он раскапывался Г. П. Сергеевым в 1946 г., а затем Н. А. Кетрару и Н. К. Анисюткиным в 1963,1971 и 1972 гг. Раскопки вскрыли остатки охотничьих лагерей, в частности многочисленные раздробленные кости мамонта, шерстистого носорога, зубра, северного оленя, волка, пещерного медведя, льва. Подавляющее большинство костей мамонта принадлежало молодым особям. Исследованиями последних лет установлено, что грот был заселен древнепалеолитическими людьми дважды. В нем залегают два культурных слоя. Верхний (слой 2) доставил маленькие, тщательно обработанные бифасы так называемого ти­па микок, датирующегося поздним ашелем. Нижний (3) содержал главным образом нуклеусы, бесформенные архаичные отщепы и осколки камня. Состав фауны   в обоих слоях   очень сходен.

К гораздо более раннему времени принадлежит местонахож­дение Лука Врублевецкая на левом берегу Днестра, в 20 км от Каменец-Подольского, открытое в 1946 г. П. И. Борисковским и С. Н. Бибиковым и исследовавшееся П. И. Борисковским в 1947 и 1948 гг. [Борисковский, 1953]. Оно расположено у самой воды, на бечевнике Днестра, где собрано свыше 50 обработанных крем­ней древнепалеолитического облика. Это грубые, массивные от­щепы неправильных очертаний, столь же примитивные кубовид­ные нуклеусы, от которых откалывались отщепы, и три массив­ных ручных рубила с зигзагообразным рабочим краем. Формы кремневых орудий Луки Врублевецкой и техника их изготовле­ния позволяют отнести данное местонахождение к древнеашель-скому или к среднеашельскому времени. Лука Врублевецкая де­монстрирует своеобразный ашель, где в отличие от Сатани-Дара и Арзни и подобно Яштуху решительно преобладают архаичные клектонские отщепы,   а рубила   играют   незначительную роль.

Памятники, относящиеся к ашельскому, а возможно, и к более раннему времени, открыты за последние два десятилетия и на территории азиатской части СССР. Они располагаются лишь в южных районах, не заходя севернее 53-й параллели. Можно предполагать, что первые группы архантропов начали проникать на территорию юга азиатской части СССР в начале среднего плейстоцена  или  даже  еще   в  нижнем   плейстоцене,   двигаясь разными путями: из Юго-Восточной Азии, из Южной Азии, с Ближнего Востока, наконец, из Восточной Европы [Окладников, 1968].

Наиболее богатые и выразительные из ашельских место­рождений сосредоточены в Южном Казахстане, к северу от Ташкента, в горах Каратау. Они были открыты в 1957 и 1958 гг. X. А, Алпысбаевым и исследовались им в течение ряда лет [Алпысбаев, 1961]. В эоплейстоцене, нижнем и среднем плейсто­цене территория Казахстана была гораздо в большей степени обводнена, чем в наши дни. Здесь водились многочисленные круп­ные млекопитающие — ископаемые виды слонов, носорогов, лоша­дей, оленей, бизонов — и складывалась благоприятная обстановка для жизни палеолитических людей. В Казахстане известно не­сколько десятков древнепалеолитических местонахождений. Око­ло 20 из них расположено на территории хребта Каратау. Это — места находок на поверхности большого, количества древ­них, сильно латинизированных кремневых изделий (рис. 30). Ашельские рубила немногочисленны и малотипичны. Преоблада­ют чоппинги и чопперы, обнаруживающие аналогии с соанской культурой Пакистана и Индии. Много крупных клектонских отще­пов и соответствующих им аморфных желваков-нуклеусов. Пред­ставлена незначительным числом экземпляров леваллуазская техника. Древнепалеолитические памятники Каратау охватыва­ют очень большие промежутки   времени.   Часть   их,   вероятно, одновременна   древнему   ашелю,   часть относится   к  среднему и позднему ашелю и к мустье.

Ряд ашельских местонахождений обнаружен А. Г. Медоевым в Центральном Казахстане, к северу от оз. Балхаш, на территории Сары-Арки. Здесь чопперы и чоппинги играют меньшую роль, а в большом количестве представлены средне- и позднеашельские рубила разных форм, тщательно оббитые с обеих поверхностей. Лучше выражена и техника леваллуа. Кремневые изделия, отно­сящиеся, вероятно, к ашельскому времени, открыты в Централь­ном Казахстане и на   крайнем   западе,   на   п-ове   Мангышлак.

Ашель представлен в Средней Азии гораздо хуже, чем в Казах­стане. Местонахождения ашельского или более древнего времени, которые бы доставили значительные серии каменных орудий, здесь отсутствуют. Налицо лишь находки единичных предметов, сделанные на западе Туркмения, в Таджикистане и в Киргизии [Окладников, -1966 Ранов, Несмеянов, 1973].

За последние два десятилетия несколько очень древних, дому-стьерских, палеолитических памятников обнаружено на юге Сибири и на Дальнем Востоке. Это местонахождение Улалинка на территории г. Горно-Алтайска (Алтайский край), открытое А. П. Окладниковым в 1961 г. и раскапывавшееся под его руковод­ством в 1969 г. [Окладников, 1968; Окладников, Абрамова, 1974]. В нижнем слое найдено много примитивных и своеобразных изде­лий из галек кварцита: нуклеусы, чоппинги, чопперы, примыкаю­щие к последним массивные скребла, а также грубые орудия С овальным выступом в виде носика. Представлена и леваллуаз-ская техника раскалывания камня, правда в самых начальных ее формах. Окладников определяет Улалинку как древнейший из известных в настоящее время палеолитических памятников Си­бири, обладающий самым примитивным по облику каменным инвентарем, и датирует его рисс-вюрмом, т. е. примерно самым концом ашеля.

В бассейне Амура и Зеи А.П.Окладниковым и его учениками А. П. Деревянко и Э. В. Шавкуновым обнаружены и исследованы три местонахождения — Филимошки, Кумары и Усть-Ту. Их каменные изделия по примитивности, аморфности, своеобразию во многом напоминают улалинские, а по древности, быть может, даже несколько их превосходят [Окладников, 1968; Окладников, Деревянко, 1973; Деревянко, 1975]. Здесь найдены гальки, превра­щенные с помощью грубой оббивки в нуклеусы, чоппинги, чопперы, примыкающие к ним массивные скребла и, наконец, орудия с массивным острием в виде клюва или носика. Эти изделия, в ча­стности орудия с носиком, представлены большим количеством экземпляров, образующих устойчивые серии. Отщепы полностью отсутствуют.

К северу от Иркутска на высоких террасах правого берега Ангары, возвышающихся над уровнем реки на 100—120 м, Г. И. Медведевым в 1969 и в последующие годы найдено много примитивных нуклеусов и отщепов, частично оооитых по краям и превращенных в орудия. Судя по формам этих изделий и по усло­виям залегания, одни из них можно отнести к разным стадиям ашеля, а другие к мустьерской эпохе и предположительно синхро­низировать с риссом и рисс-вюрмом [Медведев, 1975].

К сожалению, во всех названных местонахождениях азиатской части СССР отсутствуют фаунистические остатки, которые могли бы подкрепить датировку.

[:ua]Неандерталець, його техніка та хазяйство. Культури мустьєрської епохи та їх поширення[:ru]Неандерталец, его техника и хозяйство. Культуры мустьерской эпохи и их распространение[:en]Neanderthal, his technique and economy. Mousterian culture and their distribution

Позднеашельская археологическая эпоха сменилась мустьерской, обозначаемой многими исследователями как средний палеолит. Мустьерская эпоха в основном совпадала с концом рисс-вюрма и с первыми фазами вюрмского оледенения. Ее древ­ность примерно 100—35 тыс. лет до наших дней. К сожалению, только более поздняя часть мустьерских памятников поддается датировке радиоуглеродным методом. К памятникам древнего мустье, да и значительной части среднего мустье радиоуглеродный метод, как и калий-аргоновый, не применим. Их абсолютный возраст определяется лишь предположительно.

В конце ашеля и при переходе к мустьерской эпохе произош­ли существенные изменения в физическом строении человека. Архантропы (Homo erectus) трансформировались в так называе­мых палеоантропов, или неандертальских людей (рис. 31, 32). Их обозначают также Homo neanderthalensis, или Homo sapiens neanderthalensis, в отличие от Homo sapiens sapiens, человека современного физического типа, непосредственно сменившего неандертальца в основном уже при переходе от мустье к позднему палеолиту. Физическое строение неандертальца было более совер­шенным, чем архантропа. Вместе с тем неандерталец сохранял еще много примитивных черт. Он относится к следующей после архантропа ступени развития физического типа наших предков, непо­средственно предшествующей ступени человека современного физического типа, или неоантропа.

Для черепа неандертальца характерны надглазничный валик. различно выраженный у разных территориальных групп, и до­вольно крупный лицевой отдел. На нижней челюсти, как правило, отсутствовал подбородочный выступ. Объем мозга у отдельных особей колебался от 900 до 1800 см³ при средней величине 1350см³ [Кочеткова, 1973], что значительно превосходило средний объем мозга архантропов (1000 см³). Особенное развитие (по сравнению с архантропами) получила та область мозга, которая у современ­ных людей связана со сложными формами пространственно-координированных функций, возникающих как при трудовых актах, так и при устной речи, а также с контролем этих процессов. В то же время структура мозга была примитивнее, чем у людей современного физического типа.

У последних получили развитие переднелобные отделы мозга, что, видимо, было связано с формированием тонко координиро­ванных движений. При трансформации палеоантропов в неоан­тропов произошло постепенное уменьшение темпов роста участ­ков коры головного мозга, связанных с чувственными представ­лениями о мире, и усиление участков, которые осуществляют очень высоко организованные формы рационального поведения [Кочеткова, 1973].

Находки костей неандертальцев широко распространены в Европе от Гибралтара и Англии до Греции, Румынии и Крыма. За пределами Европы они обнаружены в Палестине, Ираке, в Средней Азии, на юге Китая, на Яве, в Северной и Центральной Африке [Рогинский, 1966а, 19666]. Единичные зубы неандерталь­цев найдены также на Кавказе, в Турции, Иране и в некото­рых других местах. Большей частью эти находки сделаны на мустьерских стоянках и в пещерах вместе с орудиями и другими культурными остатками того времени.

Физическое строение неандертальцев не было вполне однород­ным. Для них характерна полиморфность. Выделено несколько раз­личающихся между собой групп палеоантропов [Алексеев, 1966, 1974; Рогинский, 1966а, 19666; Якимов, 1967]. Их физический тип не являлся застывшим, замкнутым в себе. Это тип эволюциониру­ющий, выявляющий как генетические связи с предшествующими ему формами, так и предпосылки к дальнейшему развитию. У от­дельных неандертальцев встречались и более примитивные и более прогрессивные по сравнению с другими признаки, причем нередко более прогрессивные и более примитивные черты находились в смешении друг с другом. Не все различия между неандертальца­ми имеют, впрочем, генетический, стадиальный характер, связаны с большей архаичностью или с большей прогрессивностью. Ряд различий носит собственно-расовый характер. По мнению мно­гих исследователей, начальные этапы процесса возникновения рас восходят еще к древнему палеолиту, к палеоантропам, если не к более примитивным людям.

Среди европейских неандертальцев выделяют группу Шапель, или «классических неандертальцев», характеризующуюся мас­сивностью скелета, очень крупным головным мозгом, вообще при­знаками морфологической специализации (рис. 32), а также группу Эрингсдорф, менее специализированную, приближаю­щуюся по многим признакам к типу современного человека. Ряд антропологов исключает группу Шапель из числа предков совре­менного человека (Homo sapiens) и считает, что она постепенно вымерла, не дав потомства. Но этот взгляд разделяется не всеми исследователями. Особую группу образуют палестинские неандер­тальцы, остатки которых найдены в пещерах горы Кармел. Они обладали рядом прогрессивных признаков, таких как подбородоч­ный выступ (правда, еще слабо выраженный) и более высокий и округлый свод черепа. В некоторых отношениях к неандерталь­цам горы Кармел примыкают неандертальцы из пещеры Шанидар в Ираке, хотя они обнаруживают и известные черты сходства с ша-пельцами. Признаки шапельцев, как и признаки палестинских неандертальцев, налицо на отдельных скелетах палеоантропов, находимых также в других странах. Особняком располагается неандертальский череп из Брокен-Хилла в Замбии (Центральная Африка), демонстрирующий одновременно примитивные и про­грессивные черты⁹. Особняком помещаются и неандертальские черепа из Нгандонга на Яве (Индонезия).

Все это свидетельствует о сложности, многообразии процесса развития древнейших людей, а также о сильной изменчивости неандертальцев.

При переходе от ашельской к мустьерской эпохе произошли перемены не только в физическом строении человека, но и в его технике, хозяйстве, образе жизни. Прежде всего достигла более высокого уровня развития техника раскалывания и вторичной об­работки камня. Широко распространились и усовершенствовались (приобрели более правильную форму) нуклеусы леваллуа и отка­лывавшиеся от них отщепы и пластины леваллуа. Леваллуазская техника стала доминировать. Были хорошо представлены и собственно мустьерские дисковидные нуклеусы (рис. 33). Они подвер­гались такой же тщательной предварительной оббивке, но отщепы, предназначавшиеся для изготовления орудий и имевшие очерта­ния, близкие к треугольным или овальным, скалывались с них не одним или двумя продольными сколами, а несколькими ударами, направленными радиально от краев к центру. Их ударные пло­щадки обычно располагались под прямым углом к нижней пло­скости и, как у отщепов леваллуа, были покрыты фасетками, сле­дами предварительной оббивки нуклеуса. Из отщепов, отколотых от леваллуазских черепаховидных и от мустьерских дисковидных нуклеусов (ядрищ), изготовлялась с помощью вторичной обра­ботки по краям (ретуши) большая часть каменных орудий мустьер­ской эпохи.

Долгое время считалось общепризнанным, что в мустьерскую эпоху были только три основных типа каменных орудий: мустьерский остроконечник, мустьерское скребло и обработанное с обеих поверхностей маленькое рубильце позднеашельского типа. Однако в результате усовершенствования методов определения и описа­ния палеолитических каменных орудий в настоящее время можно считать доказанным существование в мустье нескольких десятков (свыше 60) типов изделий [Bordes, 1961, 1968]. Значительная часть их представляет собой, правда, разновидности остроконеч­ников, скребел и рубилец, но многие (в первую очередь выемчатые и зубчатые орудия, а также скребки, резцы, проколки и др.) стоят особняком.

Характерными орудиями мустьерской эпохи являлись разные типы остроконечников (рис. 23,4—6), изготовлявшиеся из отщепов, как леваллуазских, так и нелеваллуазских, иногда имевшие ретушь по краям, короткие или удлиненные, симметричные или асимметричные. Общие их особенности — очертания, приближа­ющиеся к треугольным, и наличие острия на конце. Они могли употребляться как ножи для резания мяса, кожи, дерева, как кинжалы, а особенно в качестве наконечников копий и рогатин, будучи скрепленными с древком с помощью   смолы   и ремней.

Не менее характерны для мустье разные типы скребел. Они представляют собой леваллуазские или нелеваллуазские отще-пы, по очертаниям близкие к овальным, треугольным и прямо­угольным, обработанные по одному или по нескольким краям тщательной ретушью, формующей прямое, выпуклое или вогну­тое лезвие. Различают прямые скребла (скребла с прямым лез­вием), выпуклые и вогнутые, двойные скребла и ряд других типов. Заслуживают внимания конвергентные скребла, у кото­рых оба отретушированных лезвия сходятся к одному концу. Своей формой они напоминают остроконечники и отличаются только тем, что конец у них тупой; таким образом, ими не мог­ли пользоваться как охотничьим оружием. Скребла были по преимуществу орудиями скоблящими и режущими. Они упо­треблялись при разделке туш животных, убитых на охоте, при обработке шкур и дерева. Не исключена возможность, что не­которые из них имели деревянные рукоятки.

К скреблам примыкают лимасы: вытянутые, овально за­остренные, отретушированные по опоясывающему краю изде­лия. Оба их конца слегка закруглены, а иногда превращены в настоящие острия. Они были режущими и скоблящими ору­диями, а в отдельных случаях могли выполнять те же функции, что и остроконечники.

Важную категорию образуют выемчатые и зубчатые орудия. Из-за неправильных очертаний долгое время исследователи не уделяли им необходимого внимания. Только за последнее десятилетие установлена значительная роль этих изделий в мустьерской технике. На некоторых стоянках они составляют свыше 50% всех орудий. Это отщепы неправильной формы, име­ющие по краям, а также на конце выемку, несколько раздель­ных выемок или серию мелких смежных выемок и зубцов, по­лученных с помощью ретуши, сколов; а иногда образовавшихся в результате сработанности. Они могли служить для обтачива­ния деревянных предметов, резания и пиления.

Видное место в мустьерской технике занимали маленькие двусторонне обработанные рубильца разных форм (бифасы). Они меньше ашельских, сделаны из отщепов, кусков и плиток камня. Некоторые могли иметь то же назначение, что остроконечники и скребла, другие — служить ударным орудием. К ним примыкают обработанные с обеих поверхностей   удлиненные   листовидные орудия правильных очертаний, служившие наконечниками ко­пий, остриями и в отдельных случаях — режущими орудиями. В мустьерскую эпоху встречаются и каменные изделия, ха­рактерные для позднего палеолита: удлинённые пластины, скребки с более узким, чем у скребел, выпуклым скоблящим Лезвием, проколки, резцы. Правда, они изготовлены гораздо ху­же, чем позднепалеолитические. Представлены сравнительно небольшим количеством экземпляров ножи с одним краем, об­работанным затупливающей ретушью («ножи со спинкой», или «ножи с обушком»), чопперы, топорики и другие орудия.

Возникает естественный вопрос: откуда нам известно назна­чение различных каменных изделий, находимых при археологи­ческих раскопках.

Функции палеолитических каменных орудий можно устано­вить с помощью изучения их форм, способа обработки, характе­ра рабочего лезвия, а также привлекая сравнительный этногра­фический материал — описания каменных орудий, которые в не­давнем прошлом бытовали у отдельных племен примитивных охотников-собирателей. За последние 40 лет С. А. Семенов и его сотрудники разработали еще один метод изучения функций пер­вобытных орудий — по следам, которые длительная работа оста­вила на их поверхности [Семенов, 1957, 1968]. Этот метод получил название трасологического. Следы сработанности, изношенности каменных и костяных орудий выражаются в заполированности рабочего края, его забитости, в царапинах, штрихах на поверх­ности. В зависимости оттого, как работали данным орудием — резали, скоблили или рубили, обрабатывали им шкуры, дерево или кость,—-следы сработанности бывают различными. Иногда такие следы заметны невооруженным глазом, но чаще всего их можно обнаружить лишь при увеличении с помощью биноку­лярной лупы или бинокулярного микроскопа. Применение в по­добных случаях микрофотографирования позволяет получить объективную документацию той или иной сработанности.

Мустьерские орудия обрабатывались с помощью отбойни­ка — округлого или удлиненного куска камня или голыша. При нанесении ретуши употреблялись ретушеры — куски камня или кости, которыми ударяли или надавливали по краю обрабаты­ваемого орудия. Применялась и так называемая контрударная ретушь. Отщеп камня своим краем упирался в кусок кости, слу­живший наковальней, и резким ударом сверху по отщепу от его края в месте удара заставляли отделиться мелкую чешуйку. Так ретушировался весь край отщепа.

Наблюдения за техникой примитивных племен недавнего прошлого дают очень многое для понимания древнейшей техники обработки камня. Австралийцы, коренное население Австралии, еще в XIX в. следующим образом изготовляли свои орудия. Выби­рался конусовидный кусок кварцита длиной около 20 см, имеющий на одном конце широкую площадку. Это ядрище австралиец брал левой рукой и упирал заостренным концом в землю. В правой руке он держал маленький кварцитовый отбойник и наносил им по ядрищу сверху вниз ряд ударов. Таким путем откалывались треугольные отщепы, близко напоминавшие мустьерские и упо­треблявшиеся в качестве ножей и наконечников копий и секира Практика в этой работе имела большое значение; существовали люди более и менее искусные в обработке камня. Но получение хорошего отщепа являлось все-таки делом удачи: бесчисленные забракованные отщепы показывают, как долго приходилось биться, чтобы получить хороший экземпляр.

Первобытную технику обработки камня помогают уяснить также опыты по его оббивке, проделанные некоторыми архео­логами. Плодотворные экспериментальные исследования в этой области производились несколько десятков лет тому назад В. А. Городцовым, а в более позднее время Ф. Бордом. Осо­бенно широко изучение первобытной техники методом экспе­римента развернул за последние годы С. А. Семенов [Семе­нов, 1963, 1968; Щелинский, 1974]. Им и его сотрудниками проделаны в экспедиционных, полевых, условиях массовые опыты по обработке камня и кости, по изготовлению перво­бытных каменных и костяных орудий палеолитических и неолитических типов и по выполнению различных работ с по­мощью орудий, изготовленных таким путем.

Описывая свои опыты, В. А. Городцов указывал, что мустьерская техника требует умения подготовить плоскости ударов у ядрищ и особой ловкости и силы в нанесении методических уда­ров отбойниками по ударным плоскостям ядрищ. «Заметив, что длинные осколки, отбитые мною от нуклеуса, имеют книзу большую толщину, а нередко и ломаются, не достигая нижнего основания нуклеуса, я стал подтесывать нижние концы нуклеусов, и дело пошло успешнее. Точно направленный удар в определенную точку ударной плоскости нуклеуса имеет решающее значение, но достижение такого удара на практике часто затрудняется несовершенством форм отбойников, рабочие концы которых обыч­но не равны и толсты, часто совершенно закрывают намеченные точки ударов, благодаря чему осколки отбиваются или слишком толстыми, или слишком тонкими, малыми. В общем результате мне все же удалось преодолеть встречавшиеся затруднения, и я мог сработать все формы орудий, встречаемые в стоянках мустьерского типа» [Городцов, 1935].

Эксперименты по изготовлению мустьерских инструментов, поставленные С. А. Семеновым и его учеником В. Е. Щелинским, привели их к заключению, что техника получения заготовок для орудий в виде отщепов и пластин в мустьерскую эпоху была весьма сложным технологическим процессом, который требовал от чело­века значительного опыта и технических знаний, точной коорди­нации движений, большого внимания и сосредоточенности при ра­боте. Вместе с тем при соответствующей сноровке мустьерские орудия делались сравнительно быстро — каждое за 5—10 мин. Важ­ным условием скалывания отщепов с нуклеуса была подготовка площадки в точке приложения удара. Специально обработанная, тонко фасетированная, выпуклая площадка позволяла нанести точно рассчитанный удар и отделить им сравнительно тонкий отщеп должной длины. Опытами установлено, что лучшие резуль­таты скалывания леваллуазских и мустьерских отщепов получа­лись тогда, когда человек держал нуклеус в руке без опоры. Если нуклеус лежал на земле, а тем более на твердой опоре, значи­тельная часть ударной силы расходилась безрезультатно вслед­ствие действия контрудара.

Люди мустьерской эпохи могли использовать для раскалыва­ния камня также и огонь; это один из примитивнейших технических приемов. Андаманцы для получения осколков накаливали кусок кремня на костре, а затем опускали его в воду, где он раскалы­вался. Таким же способом раскалывали в начале XIX в. яшму и об­сидиан индейцы Калифорнии. На палеолитических стоянках неред­ко находят обожженные кремни; возможно, некоторые из них сви­детельствует о существовании аналогичной техники раскалыва­ния. В. А. Городцов, основываясь на данных своих экспериментов, указывал, что расколоть камень с помощью огня, получив при этом пригодные для изготовления орудий отщепы, можно Лишь в том случае, если кусок камня подвергается неравномерному нагрева­нию   (один   его конец лежит в костре, а другой выступает наружу).

В мустьерскую эпоху, как и перед тем, в среднем и позднем ашеле, обработка кости была еще очень слабо развита. Все же на некоторых мустьерских поселениях обнаруживают заточенные, подшлифованные обломки костей животных, превращенные в при­митивные острия, шилья, наконечники, лопаточки. В этом отноше­нии интересна уже упоминавшаяся (см. с. 85) стоянка Зальцгиттер-Лебенштедт (ФРГ), при раскопках которой найдены достигающий в длину 70 см обломок тщательно заостренного костяного кинжала или рогатины и дубинка из оленьего рога, по форме приближающаяся к кирке. В обоих случаях перед на­ми, вероятно, охотничье оружие [Grahmann, Miiller-Beck, 1967].

Несомненно, существовала, как и в предшествующие эпохи, обработка дерева, хотя следы ее обнаруживают весьма редко. Так, в мустьерских слоях пещер Комб-Греналь и Пейрар на юге Фран­ции выявлены отпечатки деревянных столбов 21 и 30 см в поперечнике, поддерживавших кровлю жилища [Bourdier, 1967; Sonneville-Bordes, 1967]. Один из скелетов неандертальцев, обна­руженных в пещере Мугарет-эс-Схул на горе Кармел в Палестине, принадлежавший мужчине старше 50 лет (Схул IX), имеет следы глубокой раны в бедро. Слепок внутренней поверхности раны по­зволил   судить  об  оружии,   которое  пробило  кость.   Это  было деревянное, возможно, закаленное на огне копье, овальное в ceчении, со скошенным концом, имевшее 1.7 и 1.1 см в поперечнике. Оно проникло в человеческую кость на 5 см и не было извлечено из раны. Его бросили с исключительной силой в чело­века, сидевшего скорчившись или лежавшего на боку с согнуты­ми ногами. Оглушенный, с ногой, ставшей неподвижной, он уже не мог подняться. Жертву добили сильным ударом по голове, о чем свидетельствуют повреждения черепа. Можно считать бес­спорным, что неандертальцы широко пользовались также деревян­ными дубинками, копательными палками, рогатинами, копьями.

Интересно наблюдение, сделанное вовремя раскопок мустьерского грота Ортюс на юге Франции [Lumley, 1972]. Раскопки эти производились с 1960 по 1964 г. В культурном слое обнаружена пыльца некоторых водных растений. Между тем грот возвышался над речной долиной на 200 м. Вероятно, в засушливые периоды, когда дождевая вода отсутствовала, обитатели грота вынуждены были спускаться за водой в долину и приносить ее оттуда. Вместе с речной водой попадала в грот и пыльца. Но это заставляет предполагать существование у неандертальцев каких-то вместилищ для переноса воды (бурдюки, деревянные сосуды и т.п.).

Первобытное охотничье хозяйство достигло в мустьерскую эпоху несколько более высокого уровня развития, увеличилось его значение по сравнению с собирательством. Это связано как с улучшением орудий производства, овладением огнем, измене­нием физического типа человека, так и с изменением общест­венных отношений, развитием и некоторым усложнением прос­тейших форм коллективного труда. Показателем прогресса охотничьего хозяйства являются находимые на многих стоянках большие скопления костей убитых на охоте животных — мамон­тов, пещерных медведей, бизонов, диких лошадей, антилоп, гор­ных   козлов   и   др.

Мамонт был одним из основных объектов охоты неандерталь­цев мустьерской эпохи, а также людей эпохи позднего палео­лита. Представление об его облике позволили составить широко распространенные находки костей, трупов, сохранившихся глав­ным образом на севере Сибири и на Аляске в слое вечной мерзлоты, и, наконец, реалистические изображения этих зверей, выполнен­ные позднепалеолитическими людьми на камне, кости и на стенах пещер [Гарутт, 1960; Garutt, 1964]. По своим размерам мамонты были близки к современным слонам (их высота достигала 3.5 м), но в отличие от них были покрыты густой длинной шерстью бурого, а в отдельных местах рыжеватого или черного цвета, которая обра­зовывала на плечах и груди длинную свисающую гриву. От стужи мамонта защищала не только эта шерсть, но и толстый слой под­кожного жира. Зубы (обычно их всего четыре) весили каждый до 8 кг и были приспособлены для перетирания грубой растительной пищи. Они состояли из пластинок, покрытых эмалью, образовы­вавших на жевательной поверхности желобки с острыми краями, своего рода терку. Бивни у некоторых животных достигали в длину 3 м. Вес каждого бивня доходил до 150 кг. Они более или менее сильно изгибались. Следы стирания на поверхности бивней позволяют предположить, что мамонты использовали их для разгребания снега зимой во время поисков корма. Вместе с тем в качестве орудия защиты или нападения бивни из-за своей сильной изогнутости были малопригодны.

Пищей мамонту служили травы, мхи, папоротники и мелкие кустарники, съедавшиеся им в огромных количествах (более 100 кг в день). Стада мамонтов водились в тундрах, а главным образом в травянистых степях и в лесостепи, вероятно, побли­зости от водоемов. Мамонт хорошо переносил холод, но не мо­жет быть причислен к таким типичным арктическим животным, как северный олень или песец.

Бросается в глаза резкий контраст между очень примитив­ным охотничьим оружием неандертальцев и огромными разме­рами мамонтов, их мощным строением. Деревянное копье, даже оснащенное примитивным каменным наконечником такого типа, какой встречается на мустьерских стоянках, и брошенное с са­мого близкого расстояния, не могло прошибить толстую шкуру животного. Охота на него была удачной лишь в том случае, если она производилась коллективно, группой людей, насчиты­вавшей несколько десятков и даже сотен человек. Охотники могли нападать на одиночных зверей, на маленькие их группы, например на самок с детенышами [Верещагин, 1971]. На ма­монтов могли устраивать облавы и гнать их к крутым обрывам, падая с которых животные разбивались, или к болотам, топям, где они вязли и становились добычей охотников.

Мамонт давал человеку большое количество мяса, жира, костей. Но успех охоты на него в большей мере, чем успех охо­ты на других животных, зависел от случайного стечения обстоя­тельств (пойдет ли животное по нужному пути, попадет ли оно в болото или в овраг и т. п.). Ловкость охотников и совершен­ство их оружия играли здесь сравнительно небольшую роль. Поэтому периоды изобилия пищи должны были чередоваться у людей с длительными голодовками. Значительные скопления костей мамонтов, обнаруживаемых при археологических раскоп­ках, не должны нас обманывать относительно уровня развития охотничьего хозяйства того времени.

Мамонты как холодолюбивые животные были распростране­ны в конце среднего и в верхнем плейстоцене (рисе, рисс-вюрм и вюрм) только в Европе и в Сибири. На юге Азии и в Африке их место занимали теплолюбивые виды слонов и носорогов, ан­тилопы, газели, горные козлы, буйволы. Именно на этих живот­ных там главным образом охотились неандертальцы и позднепалеолитические   люди.

Одним из характернейших объектов охоты неандертальцев являлся также пещерный медведь. Он был примерно вдвое больше современного бурого медведя; крупные самцы, поднявшись на задние лапы, достигали в высоту почти 2.5 м. В тундре и степях пещерные медведи встречались сравнительно редко, но зато они пре­красно чувствовали себя в горных, скалистых местностях, где завладели большей частью пещер. Находимые при раскопках кос­ти пещерного медведя нередко носят следы болезненных измене­ний (воспаление суставов и т. п.), возникших вследствие обитания в темных и сырых пещерах. Иногда на стенах пещер обнаружива­ют царапины, нанесенные медведем, точившим здесь свои когти.

Охотясь на медведей, люди могли сбрасывать на них сверху тяжелые камни или использовать дубины и рогатины (рис. 34). Многие медвежьи черепа, находимые в палеолитических пещерах, проломаны, вероятно, в результате того, что люди сваливали сверху на головы животных каменные глыбы. При раскопках пе­щеры Покала близ Триеста (Италия) обнаружен медвежий череп с вонзившимся в него мустьерским кремневым остроконечником; возможно, это кремневое орудие представляло собой наконечник боевой секиры. В мустьерских пещерах Вильдкирхли, Петерсхёле и Драхенлох в Альпах, в Ахштырской пещере на Черноморском побережье Кавказа и на ряде других мустьерских стоянок найде­ны кости многих десятков и сотен пещерных медведей, разумеет­ся убитых людьми в течение длительного времени.

Важным объектом охоты неандертальцев были бизоны (иначе — зубры), представлявшие собой вид диких быков. Они достигали в длину до 3.5 м, весили около тонны и являлись для человека очень опасным противником. Зубры обитали главным образом в открытых пространствах лугового и степного типов. Первобытные люди могли устраивать на них большие коллектив­ные облавы, в частности путем «пускания огня», т.е. поджигания окружающей сухой степи. Довольно широко практиковалась и охота на северных оленей, хотя она достигла особенно большого развития в позднем палеолите, в частности в конце позднего палеолита.

При охоте на зубров, северных оленей и диких лошадей нема­лую роль должно было играть и само охотничье оружие. Восстано­вить характер последнего, а также определенные способы охоты позволяют некоторые археологические находки. Так, например, при раскопках мустьерской стоянки Ла Кина во Франции А. Мар­теном найдено несколько костей, из которых торчали осколки кремня [Martin, 1907—1910]. Можно было бы предположить, что осколки застряли в костях во время раскалывания или разре­зания последних с помощью кремневых орудий. Однако характер поверхности одной из костей показал, что животное еще жило не­которое время после того, как в его кость вонзился кремень. Очевидно, осколки кремня принадлежали наконечникам копии и вонзились в кости животных во время охоты. Одно из животных было ранено, но ускользнуло от погони и было убито лишь впослед­ствии. Этим и объясняются следы заживления вокруг травмативированного места на кости. Таким образом, неандертальцы пользовались в качестве охотничьего оружия копьями и пиками (рогатинами) с кремневыми наконечниками, хотя у значитель­ной части копий и пик острия для большей твердости, вероятно, просто обжигались на костре.

Другое охотничье ружье неандертальцев,— по-видимому, бола — длинный ремень с каменными шарами, привязанными на его конце. Такое оружие до недавнего времени употребля­лось некоторыми племенами Южной Америки во время охоты. Ремень накидывался на ноги бегущих животных, причем груз на конце ремня способствовал тому, что последний плотно об­вивался вокруг ног и спутывал их. О существовании этого охот­ничьего оружия, возможно, свидетельствуют находки на некото­рых мустьерских стоянках (Ла Кина, Ребиер во Франции и др.) шарообразных обтесанных кусков камня. Иногда их обнаружи­вают лежащими по три вместе, как раз в том положении, в ка­ком они должны были привязываться к ремню. Каменные шары могли образовывать составную часть и кистеня с короткой, гиб­кой, оплетенной ремнем рукоятью.

Все это оружие было еще очень несовершенным. Оно прино­сило пользу главным образом при охоте облавой, загоном, в ко­торой принимало участие большое количество людей; возможно, применялись горящие факелы и поджигание окружающей мест­ности. Сходные способы охоты бытовали у наиболее примитив­ных племен Земли еще в XVIII—XIX вв. Наряду с облавами, охотясь на некоторые виды животных, использовали подстере­гание и подкрадывание.

Туши убитых животных расчленялись на месте охоты, а чаще целиком или почти целиком приносились в стойбище и разделыва­лись уже там. Проведенное рядом археологов тщательное изучение нарезок на костях животных, найденных при раскопках мустьер­ских поселений, позволило восстановить процессы разделки туши. Особенно большое значение имели в этой области исследования А. Мартена на материалах Ла Кина во Франции [Martin, 1907— 1910] и Г. А. Бонч-Осмоловского на материалах Киик-Кобы в Крыму [1940]. Удалось выделить нарезки, наносившиеся при таких последовательных операциях, как снятие шкуры, расчлене­ние туши и отделение мяса от костей, за которым уже следовало разбивание костей для добывания костного мозга. Анализ нарезок показал, что туша животного не разрубалась, а разрезалась. Следы скобления на многих костях свидетельствуют о том, что неандертальцы часто употребляли в пищу сырое мясо. Если бы куски расчлененной туши подвергались предварительному прожа­риванию на углях (о варке речи быть не может, так как сосуды,. в которых пища могла бы вариться, тогда еще отсутствовали), мясо легко отделялось бы от кости и не было бы надобности скоб­лить последнюю. Таким образом, и после освоения огня им пользо­вались для приготовления пищи не систематически, а от случая к случаю. Понадобилось очень долгое время, для того чтобы разви­лись различные способы употребления огня в хозяйстве и в быту. В  некоторых   мустьерских  стоянках  на   костях  установлены также следы вырезания из шкуры ремней и срезания сухожилий, использовавшихся для хозяйственных целей. В условиях холод­ного ледникового климата неандертальцы несомненно пользова­лись примитивной одеждой из шкур. При раскопках грота Ортюс во Франции [Lumley, 1972] удалось установить, что на хищни­ков, таких как пантера, рысь, волк, люди охотились в основном ради их меха. В стойбище, судя по составу найденных там кос­тей, приносились только шкуры этих животных, содранные  на месте охоты. Сходные наблюдения были сделаны при раскопках в 1963—1964 гг. мустьерской стоянки Эрд в Венгрии близ Будапеш­та [Gabori-Csank, 1968]. На пещерную гиену, волка и бурого мед­ведя обитатели стоянки охотились только ради их шкур, которые одни (без других частей туши) приносились в охотничий лагерь. Главным же объектом охоты в Эрде являлись пещерные медведи. За время существования поселения здесь было убито 500—550 этих животных. Археолог В. Габори-Чанк и палеозоолог М. Крецой произвели тщательный подсчет возможного количества мяса, съеденного древними обитателями Эрда. При подсчете число осо­бей животных, которым принадлежали найденные на стоянке   кос­ти, не просто умножалось на средний вес туши. Исследователи учитывали, кости каких частей туш были найдены при раскопках, какие  части туш были съедены обитателями стоянки. В результате оказалось, что в общей сложности за время существования поселе­ния в распоряжение его обитателей попало   минимум 250—300 тыс. кг мяса. Разумеется, следует учесть, что группы неандерталь­цев периодически возвращались сюда в течение очень многих лет. В мустьерскую эпоху практиковались также охота на птиц и ловля рыбы, особенно лосося. В соответствующих слоях пещеры Кударо I на Кавказе   В. П. Любиным   обнаружено,   например, свыше 4400 позвонков лосося.

Судя по находкам терок и пестов из галек песчаника, сделан­ным на некоторых мустьерских стоянках, например А. П. Черны­шом во время раскопок стоянки Молдова I на Днестре [Черныш, 1965; Рогачев, 1973], в мустьерскую эпоху высокого развития достигло собирательство, в частности растирание зерен дикора­стущих растений на специальных зернотерках.

Некоторые группы людей вынуждены были в отдельных случа­ях прибегать и к людоедству. Вопрос о каннибализме палеолитиче­ского человека, и в том числе неандертальца, уже в течение ряда десятилетий оживленно обсуждается в археологической и антро-лологической литературе [из последних работ в этой области см.: Roper, 1969; Jacob, 1972]. Большая часть повреждений, обнару­женных на черепах и на других костях палеолитических людей, могла возникнуть и не в связи с вмешательством врагов, а в резуль­тате деятельности хищников, обвала камней с потолка пещеры и других причин. Так, в пещере Шанидар на северо-востоке Ирака найдены скелеты семи неандертальцев, причем четверо из них погибли вследствие обвала [Solecki, 1971]. Поэтому допускать существование каннибализма в палеолите можно лишь очень осторожно, с многочисленными оговорками. Все же находка в пе­щере Крапина в Югославии Д. Горянович-Крамбергером значи­тельного количества раздробленных и перемешанных с костями ископаемых животных костей неандертальцев является достаточно веским свидетельством людоедства. Аналогичные находки сдела­ны еще в нескольких мустьерских пещерах.

В мустьерскую эпоху изменился и характер поселений. Люди продолжали, как и прежде, устраивать свои становища на откры­том воздухе по берегам рек, но гораздо чаще стали заселять наве­сы под скалами, гроты и пещеры. Среди мустьерских памятников отчетливо вырисовываются поселения разных типов: мастерские, стоянки-мастерские, места кратковременных остановок охотни­ков, охотничьи лагеря, долговременные, «базовые», охотничьи поселения [Любин, 1970]. Для мастерских характерно обилие рас­колотого камня — нуклеусов, отщепов, осколков — и малое коли­чество костей животных, остатков очагов. Среди них выделяются в свою очередь те, где производилось первичное раскалывание камня, изготовлялись нуклеусы и отщепы, и те, где осуществля­лись все этапы изготовления орудий вплоть до ретуши. Они распо­лагались обычно поблизости от выходов камня. Кратковремен­ные охотничьи лагеря содержат мало культурных остатков, в частности каменных изделий. Найденные там кости принадлежат обычно лишь нескольким убитым поблизости животным. Очаги, как правило, отсутствуют. Долговременные охотничьи поселения характеризуются толстым, насыщенным большим числом камен­ных изделий и фаунистических остатков культурным слоем, а также хорошо выраженными очагами. Многие из таких поселе­ний были обитаемы круглый год.

Мустьерские очаги, остатки костров обычно представляют со­бой блюдцеобразные углубления, заполненные древесным и кост­ным углем и золой. Но в некоторых пещерах и стоянках Франции рядом с очагами обнаружены вертикально поставленные плиты камня или стенки из мелких камней, достигавшие 40—50 см в вы­соту и защищавшие костер от порывов ветра.

Раскопки мустьерских гротов и пещер Франции (Бом-Бонн, Ла Ферраси и др.) выявили вымостки из галек и плиток известняка площадью до 15 м². Они предохраняли обитателей поселения от сырости и грязи. Сейчас целесообразно остановиться на мустьер­ских жилищах.

Долгое время в археологической науке господствовало пред­ставление о палеолитических людях как о бродячих охотниках (номадах), устраивавших свои временные стойбища в пещерах или на открытом воздухе, не знавших ни оседлости, ни постоянных жилищ. Крупной заслугой советских археологов, в первую очередь П. П. Ефименко и С. Н. Замятиина, было то, что он» в 1927—1932 гг. опровергли для позднего палеолита это ошибочное представление и доказали существование у позднепалеолитических людей прочных постоянных зимних жилищ. Но на этом разви­тие науки не остановилось. В 1958—1959 гг. советский археолог А. П. Черныш во время раскопок палеолитического поселения Молодова I на правом берегу Днестра обнаружил остатки мустьерского долговременного жилища (рис. 35). Тем самым было впер­вые доказано наличие постоянных жилищ и оседлости уже у не­андертальцев мустье [Черныш, 1965, 1973]. За этим открытием последовали новые находки остатков долговременных жилищ в мустьерских и даже в более древних стоянках как территории СССР [Любин, 1970; Рогачев, 1970а, 19706], так и зарубежных стран [La Prehistoire..., 1976].

После того как палеолитические люди покидали свое стойби­ще, переходя на новое место, брошенные остатки поселка посте­пенно разрушались. Обваливались кровли жилищ, гнили и в конце концов бесследно исчезали их деревянные части и покры­вавшие их шкуры, если последние не уносились людьми на но­вое место. Находившиеся в поселке культурные остатки — кости убитых на охоте животных, сломанные или ненужные каменные орудия, а также отбросы, получавшиеся при их изготовлении, зола и уголь, заполнявшие очажные ямы, не поддающиеся гние­нию остатки жилищ — все это в течение тысячелетий покрыва­лось более или менее толстым слоем лёсса, суглинка, упавшего с потолка пещеры щебня или других отложений, оказывалось на большей или меньшей глубине под землей.

В наши дни, раскапывая такое поселение, археолог, разумеет­ся, не обнаруживает целых палеолитических жилищ с их кров­лей. Но существовавшие на месте жилищ четко ограниченные в пространстве скопления культурных остатков, а также углуб­ления в древней поверхности сохранились до наших дней и при тщательных раскопках могут быть прослежены. Раскопки позво­ляют установить расположение костей мамонтов, врытых верти­кально и наклонно по краям жилища или же в его середине и составлявших часть конструкции жилья. Точно так же мож­но выяснить количество очагов в жилище, их планировку, ибо скопления золы и угля, оставшиеся от этих очагов, обычно лежат на прежнем месте.

Ямы и ямки, вырытые древними обитателями поселка для хра­нения пищи, орудий и различных предметов, для основания жер­дей и столбов, подпиравших кровлю жилья, осыпались, заплыли. Но тщательные раскопки, скрупулезная расчистка культурного слоя и древней поверхности, на которой жили палеолитические люди, позволяют раскрыть и эти ямки, выяснить их размеры, назначение, расположение. Так шаг за шагом археолог в процес­се раскопок восстанавливает характер древнего поселения, разме­ры и конструкцию древних жилищ, значение тех или иных деталей-

Разумеется, материал, полученный в результате раскопок, явля­ется во многих отношениях отрывочным, неполным. Для того чтобы представить вид и устройство палеолитического жилища или целого поселения, необходимо также привлечь сравнитель­ный этнографический материал.

На мустьерских жилищах территории СССР мы подробно остановимся в следующем разделе (см. с. 149—150). Что же касается Западной Европы, то остатки отдельных мустьерских жилищ и даже их групп отмечены в нескольких стоянках и пе­щерах Южной Франции [La Prehistoire..., 1976].

Они были гораздо примитивнее позднепалеолитических. Еще не выработались отчетливые, резко разграниченные типы жи­лищ с четкой, стройной планировкой. Техника постройки была неустойчивой. Конструктивная роль крупных костей в основном, видимо, сводилась к окаймлению жилья и придавливанию шкур, образовывавших кровлю.

Мы уже останавливались на проблеме возникновения локальных различий и культур в раннем, среднем и позднем ашеле (см. выше, с. 88—93). В мустьерское время этот процесс развивается дальше. Мустьерские техника и культура в разных стоянках и пещерах, в разных культурных слоях, у разных групп неандертальцев весьма многообразны. Прежде всего на­лицо отчетливо выраженные локальные различия.

Ашельская культура, не говоря уже об олдувайской, была представлена теми или иными своими разновидностями на всех территориях, заселенных в нижнем и среднем плейстоцене, от Франции до Южной Африки. Но мустьерская культура, которую мы описали в настоящем разделе и которая характерна для Европы, Кавказа, Средней Азии, Ближнего Востока и Северной Африки, налицо не на всех тех территориях, где обитали неандер­тальцы к конце рисс-вюрма и во время первых фаз вюрма, при­мерно 100—35 тыс. лет назад. В ряде стран ее место занимали культуры, которые не могут быть отнесены к мустьерской, хотя и обнаруживают с ней те или иные черты сходства. Так, в Африке к югу от Сахары [Григорьев, 1977; Кларк, 1977] в эту эпоху встре­чаются ашель, культура санго, характеризующаяся крупными, удлиненными, оббитыми с обеих поверхностей каменными кирка­ми, культура форсмис, во многом напоминающая поздний ашель, а также сменяющие их и относящиеся главным образом уже к позднему палеолиту культуры калин и лупемба. Последние, по­добно культуре санго, представлены удлиненными, оббитыми с обеих поверхностей кирками. На территории Пакистана и Индии [Борисковский, 1971] существовали своеобразные культуры, обо­значаемые обычно как «средний палеолит Индии», или «средний каменный век Индии». Они имеют ряд черт сходства с мустье, но отличаются отсутствием хорошо выраженных остроконечников и общей атипичностью орудий. Отсутствуют характерные мустьерские памятники также в Юго-Восточной Азии.

Если мы перейдем теперь к тем территориям, где мустьерская культура представлена, то увидим, что она здесь гораздо более многообразна, чем ашельская. В Западной Европе в результате работ главным образом Ф. Борда [Bordes, 1968] установлено не менее четырех сосуществовавших на одних и тех же территориях вариантов мустьерской культуры (рис. 36—39). Каждый из них: лмеет в свою очередь более дробные подразделения. Назовем эти варианты: типичное мустье, характеризующееся многочисленными скреблами и остроконечниками разных типов, бифасы (рубильца) очень редки; мустье типа кина — ферраси, или шарантская куль­тура, характеризующаяся преобладанием скребел (имеет две раз­новидности — тип кина с нелеваллуазской техникой раскалывания и тип ферраои с леваллуазской техникой); зубчатое мустье — пре­обладают выемчатые и зубчатые орудия неправильных очертаний, орудия других типов редки; мустье с ашельской традицией, ха­рактеризующееся преобладанием небольших, тщательно, сплошь обработанных с обеих поверхностей бифасов (рубилец), представ­лены, правда меньшим числом экземпляров, разные типы скребел, остроконечников, выемчатых и зубчатых орудий, изделий позднепалеолитических типов.

Мустьерская культура Западной Европы не исчерпывается этими четырьмя вариантами и их подразделениями. Налицо сто­янки и культурные слои, в которых преобладает леваллуазская техника раскалывания, а также такие, в которых техника леваллуа отсутствует. Эти варианты (или пути развития) довольно широко распространены. В их рамках существовали разнообразные куль­туры мустьерского времени. Они были более дробными, обычно связаны с определенными территориями и этническими группами неандертальцев, но в то же время существовали одна возле другой, в самом тесном соседстве. Между собой они различались теми или иными, чаще всего второстепенными особенностями комплексов каменных орудий.

В Центральной Европе, европейской части СССР, на Ближнем Востоке и т. д. тоже выделяются различные сосуществовавшие варианты, частично обнаруживающие сходство с западноевропей­скими,— зубчатое мустье, мустье с ашельской традицией и т. д. Но они имеют своеобразный характер, не являются копией запад­ноевропейских, а в рамках их, как и в Западной Европе, сущест­вуют в тесном соседстве друг с другом различные дробные мустьерские культуры, также, вероятно, принадлежавшие определенным этническим группам неандертальцев. Назовем особенно характер­ную для территории ФРГ своеобразную мустьерскую культуру узких листовидных кремневых наконечников копий (пещеры Мауерн в Баварии), а также ябрудскую мустьерскую культуру Ближнего Востока (скальные навесы Ябруд в Сирии). В разра­ботку проблемы мустьерских культур, их взаимоотношений и свя­зей с определенными путями развития и разновидностями тех­ники обработки камня крупный вклад внесли советские исследова­тели палеолита В. П. Любин, А. А. Формозов, В. Н. Гладилин, Г. П. Григорьев, Н. К. Анисюткин и др.

Вместе с тем не всегда особенности палеолитических памятни­ков объясняются их разной этнической принадлежностью. Показа­телен пример альпийского мустье, представленного высокогор­ными пещерами, распространенными главным образом в Швейца­рии (Вильдкирхли, Драхенлох и др.) и в прилегающих районах Северной Италии, Югославии, Южной Франции. Обитатели пещер альпийского м-устье охотились почти исключительно на пещерных медведей. Каменные орудия немногочисленны а очень невырази­тельны, атипичны. Видимо, речь идет об обширной группе сезонных охотничьих лагерей, в которых люди задерживались лишь на ко­роткое время.

Своеобразие многих мустьерских памятников связано с тем, что они представляют собой остатки поселения того или иного ти­па (мастерская, сезонное стойбище и т. д.), или же обусловлено формами хозяйства (охота на мамонта, охота на пещерного мед­ведя). Наконец, в отдельных случаях своеобразие является только кажущимся и объясняется тем, что раскопками вскрыто не все поселение, а какая-то его часть, где были сосредоточены лишь определенные формы человеческой деятельности и где поэто­му были найдены лишь определенные категории каменных из­делий.

[:ua]Пам'ятки мустьєрської епохи та залишки неандертальців на території СРСР[:ru]Памятники мустьерской эпохи и остатки неандертальцев на территории СССР[:en]Mousterian monuments and remains of Neanderthals in the USSR

На территории СССР, как, впрочем, и за ее пределами, мустьерские пещеры, стоянки и местонахождения распространены шире, чем памятники предшествующих эпох.

Начнем с мустьерских памятников Кавказа. В настоящее время их известно свыше 200. Для них характерна сравнительная мало­численность орудий, обработанных с обеих поверхностей (бифасов). Но в остальном мустьерские памятники Кавказа очень мно­гообразны. В частично охарактеризованных выше (с. 96—97) трех высокогорных пещерах Грузинской ССР — Кударо I, III и Дон­ской— мустьерские культурные слои залегают над ашельскими [Любин, 1959, 1970, 1977; Каландадзе, 1969; Любин, Левковская, 1972].

Два мустьерских слоя Кударо I относятся к первым фазам вюрма. Таким образом, это не раннее мустье. Имеется радиоугле­родная дата — 44 150±2400/1850 лет назад. Она отмечает самый конец пребывания здесь неандертальцев. Как указывает В. П. Лю­бин, если в ашельскую эпоху в пещере существовало сравнительно долговременное стойбище, то в мустье — только кратковременные охотничьи лагеря. Каменный инвентарь обнаруживает черты сходства с типичным мустье Западной Европы, хорошо представ­лена леваллуазская техника. В коллекции, происходящей из раско­пок, почти отсутствуют нуклеусы и отбросы, а законченных орудий свыше 70%; многие из последних сильно изношены и даже сломаны в процессе работы. Видимо, в мустьерскую эпоху в пещере не про­изводилось обработки камня. Сюда приносились и интенсивно здесь использовались изготовленные в другом месте орудия. Это картина, характерная для временного охотничьего лагеря. Основ­ным объектом охоты, как и в ашеле, был пещерный медведь. Охо­тились также на благородного оленя, бизона, козла и барана. Широко практиковалась ловля лососей.

Два мустьерских слоя пещеры Кударо III своими каменными изделиями близко напоминают соответствующие слои Кударо I. Но в Кударо III люди жили более продолжительное время. Охоти­лись они на пещерного медведя, пещерного льва, носорога, благо­родного оленя, бурого медведя, рысь, птиц. Следы рыболовства не отмечены. Кости пещерного льва представлены почти исключи­тельно фалангами. Быть может, это свидетельствует о том, что в пещеру приносили только шкуры львов, снятые на месте охоты.

Мустьерские культурные остатки Донской пещеры сходны с таковыми в Кударо I и III. Это кратковременный охотничий лагерь, где орудия не изготовлялись, а только интенсивно использовались и где налицо много каменных остроконечников, служив­ших наконечниками охотничьего оружия. Найдены изделия из обсидиана, принесенного, видимо, из далеких районов Южного Закавказья.

По материалам названных пещер В. П. Любин выделяет кударскую, или кударско-джручульскую, мустьерскую культуру, не­сколько отличающуюся от других мустьерских культур Кавказа [Любин, 1977]. К ней относится также пещера Джручула (Чиатур-ский район Грузинской ССР) в бассейне левого притока Риона р. Квирилы, точнее — два мустьерских слоя названной пещеры. Джручула была открыта Д. М. Тушабрамишвили в 1957 г. и раскапывалась под его руководством в 1958—1966 гг. [Тушабра­мишвили, 1963].

В ближайшем соседстве с большинством поселений кударско-джручульской культуры, также на территории Юго-Осетии,, были раскопаны памятники открытой и изученной В. П. Лю-биным в 1952—1961 гг. цхинвальской мустьерской культуры. Она представлена стоянками-мастерскими под открытым небом, с разрушенным культурным слоем [Любин, 1977].

В западной части Грузии, в долине р. Цхалцителы, находится Чахатская погребенная пещера, раскопанная Н. 3. Бердзенишвили. После того как палеолитические люди покинули пещеру, она обвалилась. Поэтому обнаружить ее удалось случайно во время каменоломных работ в ущелье. Мустьерские культурные остатки залегают над позднеашельскими и представлены разными типами остроконечников и скребел, отдельными предметами позднепалеолитического облика. Обитатели пещеры охотились на тура, пещерного медведя, кабана и других животных. Чахатская пещера имела черты сходства с типичным мустье Западной Европы [Бердзенишвили, 1964].

Следует назвать еще мустьерскую стоянку Цопи к югу от Тби­лиси (Марнеульский район Грузинской ССР). Она раскапывалась Г. К. Григолия в 1957—1958 гг. Среди кремневых орудий преобла­дают разные типы скребел и остроконечников. Представлены удлиненные пластинки, скребки и резцы позднепалеолитического облика. В культурном слое обнаружены очаги, обставленные камнями, а также яма хозяйственного назначения, дно и боковые стенки которой были покрыты почерневшим от огня слоем [Григо­лия, 1963]. В мустьерскую эпоху пещерные медведи, видимо, не водились в этих местах. Охотились на носорога, лошадь, осла, козла, благородного оленя, бизона и других животных.

В Дагестане мустьерская культура представлена рядом переот­ложенных местонахождений каменных орудий  [Котович, 1964].

Наиболее интересным мустьерским памятником Северной Осетии является Лысая Гора в окрестностях г. Орджоникидзе. Это местонахождение было открыто В. П. Любиным в 1954 г. На поверхности найдены дисковидные и леваллуазские нуклеусы, отщепы, скребла, остроконечники, а также  наконечник  копья.

Гораздо выразительнее мустьерские памятники, известные на территории Азербайджанской ССР. Прежде всего это Азыхская пещера (см. выше, с. 98), где два мустьерских культурных слоя залегают над ашельскими [Гусейнов, 1965]. Они принадлежат к культуре, несколько напоминающей зубчатое мустье Западной Европы. Охотились мустьерские обитатели пещеры в основном на тех же животных, что и ашельцы, — на пещерного медведя, благо­родного оленя, носорога; только лошадь перестала входить в состав охотничьей добычи. В нескольких десятках метров от Азыхской расположена Тагларская пещера, раскапывавшаяся М. М. Гусейновым. Обнаруженные там мустьерские орудия при­надлежат к иной культуре, напоминающей типичное мустье. На западе Азербайджана, в Казахском районе, мустьерские культурные остатки открыты Гусейновым в пещерах Дашсалахлы и Дамджилы на склонах горы Авейдаг. К местонахождениям, расположенным под открытым небом, принадлежит Чахмаклы в Западном Азербайджане, обнаруженное в 1965 г. М. М. Мансу­ровым и исследовавшееся им в 1965—1969 гг. [Коробков, Мансуров, 1972].

На территории Армении мустьерская культура долгое время была представлена только находками каменных орудий на поверх­ности земли [Паничкина, 1950]. На новый этап изучение палеолита Армении вступило в конце 60-х—начале 70-х гг., когда здесь обнаружили и раскопали ряд пещер, в которых сохранились непотревоженные мустьерские культурные слои с каменными орудиями, костями ископаемых животных, пыльцой растений. Из них наиболее важны Ереванская пещера, открытая в 1966 г. А. А. Азизяном и раскапывавшаяся в 1967—1968 и 1974 гг. Б. Г. Ерицяном [Ерицян, Семенов, 1971], а также Лусакерт I, открытая в 1968 г. А. А. Мартиросяном и раскапывавшаяся в 1970—1971 и 1975  гг. тоже Ерицяном [Ерицян, 1975].

Ереванская пещера расположена на правом берегу р. Раздана, в городской черте столицы Армении. Это широкая, неглубокая, полукруглая ниша в скале. Раскопки обнаружили шесть перекры­вающих друг друга культурных слоев. Все они относятся к мусть­ерской эпохе и по характеру культурных остатков весьма сходны между собой. От нижних слоев к верхним заметно развитие техники обработки камня, но медленное, незначительное, без резких сдви­гов, которые можно было бы связать с приходом новых этнических групп. Развитие шло в пределах одной и той же культуры. В период обитания в пещере неандертальцев (первые фазы вюрма) климат здесь был холодным. Характерными деревьями являлись сосна, ель, береза. Вместе с тем палеоботанические Исследования, изучение пыльцы растений, сохранившейся в разных слоях пещеры, указывают на постепенное потепление климата от нижних слоев к верхним. С этими данными вполне согласуются и материалы, полученные в результате изучения костей ископае­мых животных, найденных при раскопках. Обитатели пещеры охотились на лошадь, носорога, быка, лося, пещерного медведя и т. д. Кости очень сильно раздроблены, вероятно, для добывания мозга и для использования в качестве топлива; многие обожжены. Орудия изготовлялись почти исключительно из обсидиана. Изредка использовались андезит, базальт и кремень. Сырье прино­силось примерно за 30 км. Бифасов очень мало. Но остальные типы; мустьерских орудий представлены хорошо — это разнообразные остроконечники, скребла, ножи, выемчатые формы, изделия позднепалеолитических типов. Ереванская пещера демонстрирует своеобразную мустьерскую культуру, отличающуюся от других мустьерских кавказских культур, обнаруживающую, по мнению Б. Г. Ерицяна, отдельные черты сходства как с типичным мустье, так и с мустье типа кина, и с тайяком.

Пещера Лусакерт I также расположена на правом берегу Раздана и представляет собой неглубокий, широкий грот. Раскопки вскрыли пять культурных слоев мустьерской эпохи, доставивших кости лошади, пещерного медведя и других животных и много­численные изделия из обсидиана. В отличие от Ереванской пещеры слои здесь относятся к разным культурам, генетически не связаны между собой: видимо, оставлены селившимися здесь разными груп­пами неандертальцев, каждая из которых имела свои традиции обработки камня.

Очень многочисленны мустьерские местонахождения и пещеры на Черноморском побережье Кавказа. Наиболее известной явля­ется Ахштырская пещера недалеко от Сочи, в Адлерском районе Краснодарского края. Она была открыта и исследовалась С. Н. Замятниным в 1936—1938 гг. В 1961 —1965 гг. раскопки были продолжены М. 3. Памичкиной, Е. А. Векиловой и М. Н. Грищенко [Замятнин, 1961а; Векилова, Грищенко, 1972]. Ахштырская пе­щера находится на правом берегу р. Мзымты, впадающей в Черное море. Река течет на дне глубокого ущелья, на ПО м ниже входа в пещеру. Последняя вследствие своего удобного расположения служила местом обитания для многих поколений людей в течение очень длительного времени, правда с большими перерывами. В верхней части отложений пещеры найдены остатки средневеко­вой культуры и предметы, датирующиеся первыми веками нашей эры. Ниже залегал слой, относящийся к энеолиту (эпоха, переход­ная от неолита к бронзовому веку), а под ним — позднепалеолитический. В самом низу обнаружены четыре культурных слоя мустьерского времени. Таким образом, в пещере как бы отложилась вся история этой местности: от древнего палеолита до средневековья. Мустьерские слои содержали кости свыше 50 пещерных медведей, а также небольшое количество остатков благородного оленя, зубра, кабана, лисицы, дикого кота, лосося. Большой интерес представляет находка в верхних мустьерских слоях нескольких разрозненных человеческих костей. Они принадлежат, по опреде­лению А. А. Зубова, не неандертальцу, а ископаемому человеку современного физического типа. В некоторых местах люди такого типа уже появились в конце мустьерской эпохи. Кремневые орудия из мустьерских слоев Ахштырской пещеры напоминают зубчатое мустье. Встречаются здесь и единичные рубила, обработанные с обеих поверхностей. Абсолютная дата верхней части мустьерских слоев 35 000+2000 лет назад (дата вышележащего позднепалеолитического слоя 19 550+500 лет), но она не может считаться бесспорной.

Недалеко от Ахштырской пещеры, в долине р. Кудепсты, расположена Навалишенская пещера. Она была открыта С. Н. Замятниным в 1936 г. и тогда же им раскапывалась. В 1965 г. раскопки были продолжены В. П. Любиным и В. Е. Щелинским [Замятнин, 1961а; Любин, Щелинский, 1967]. В отличие от Ахштырской пещеры Навалишенская не служила постоянной стоянкой, а посещалась людьми лишь во время сезонных охот на пещерного медведя. Зимой же она была недоступна и непри­годна для обитания.

Мустьерские стойбища, тоже принадлежавшие охотникам на пещерных медведей, а по характеру каменных изделий относя­щиеся к разновидности зубчатого мустье, обнаружены в пещерах недалеко от Сочи (Краснодарский край РСФСР) — Ацинской, Малой Воронцовской, Хостинской I и II [Крайнов, 1947; Замят­нин, 1961а; Любин, Соловьев, 1971]. Особенно обильные культур­ные остатки, в том числе кости свыше 50 убитых первобытными охотниками пещерных медведей, доставила Малая Воронцовская пещера. Радиоуглеродная дата ее мустьерских отложений 35 680+480 лет назад.

Хорошо представлена мустьерская культура на Северном Кавказе в бассейне Кубани [Формозов, 1965]. Наиболее вырази­тельными памятниками являются Ильская стоянка, Монашеская пещера, Губский навес № 1.

Ильская расположена между Краснодаром и Новороссийском. Это остатки мустьерского стойбища на открытом воздухе. Она была обнаружена в 1898 г. де Баем, раскапывалась С. Н. Замятни­ным (1925, 1926 и 1928 гг.), В. А. Городцовым (1936 и 1937 гг.). и Н. Д. Прасловым (1963, 1967—1969 гг.), но пока раскопками вскрыта лишь сравнительно незначительная часть стоянки [Праслов, Муратов, 1970]. Судя по обширности поселения (его площадь примерно 10 000 м²) и по насыщенности культурного слоя, люди жили здесь долгое время и периодически снова возвраща­лись. Вероятно, их привлекали стада зубров, водившихся в изоби­лии в степных просторах Северного Кавказа и служивших основ­ным объектом охоты. 60% общего количества костей, найденных в культурном слое, принадлежит зубрам. Охотились также на ма­монтов, лошадей, ослов, благородных оленей. Ильская стоянка является многослойной. Все слои относятся к мустьерской эпохе и сравнительно незначительно различаются своими культурными остатками. В окрестностях стоянки месторождения кремня отсут­ствуют, и поэтому орудия изготовлялись из менее пригодных пород камня — роговика, доломита, яшмы и т. д. Среди находок обра­щают, на себя внимание рубильца (бифасы), обработанные с обеих поверхностей. Этим Ильская отличается от большинства мустьерских памятников Кавказа и напоминает некоторые мустьерские пещеры Крыма. Выделяются листовидные наконеч­ники копий, отретушированные, с верхней и нижней поверхностей. Налицо разные типы дисковидных нуклеусов, скребел, остроконеч­ников, удлиненные пластинки позднепалеолитического облика, несколько костяных наковаленок. В культурном слое прослежены участки, содержавшие много расколотого, частично обработан­ного камня и являвшиеся местом выделки орудий, а также участки с большим количеством расколотых, костей, где, вероятно, разде­лывались туши убитых животных.

Открытые s 1961 г. П. У. Аутлевым Монашеская пещера и рас­положенный рядом с ней Губский навес № 1 находятся восточнее Ильской, в 40—45 км к юго-востоку от Майкопа [Любин, Аутлев и др.,1973]. Проведенное палеоботаниками изучение пыльцы по­казало, что палеолитические люди жили здесь долгое время и за­селяли значительную территорию. Об этом, в частности, говорит обилие пыльцы сложноцветных (многие виды которых широко расселяются на вытаптываемых площадях) я лебедовых. Монаше­ская пещера представляет собой широкий Скальный навес, под которым сохранились остатки долговременной стоянки-мас­терской мустьерской эпохи (толщина культурного слоя около 1.5 м). Объектом охоты являлись лошадь и зубр. Для изготовления орудий использовался кремень местного происхождения. Но извле­кать желваки кремня из толщи плотных известняков, видимо, было нелегко, и поэтому с каждого нуклеуса стремились сколоть макси­мальное число отщепов, вплоть до самых мелких. Среди орудий представлены разнообразные наконечники и скребла, напоминаю­щие типичное мустье. Довольно много удлиненных пластин и ору­дий позднепалеолитических типов. Это позволяет В. П. Любину высказать предположение о позднемустьерском возрасте пещеры. Губский навес № 1 еще в меньшей мере, чем Монашеская пещера, мог защищать своих первобытных обитателей от дождя и ветра. Между тем люди заселяли здесь площадь около 200 м². Возможно, под прикрытием навеса они воздвигали дополнительно какие-то искусственные жилые сооружения. Налицо два культурных слоя: позднепалеолитический и залегающий под ним позднемустьерский, несколько более бедный, чем в Монашской пещере. Люди здесь также производили обработку кремня. Мустьерский кремневый инвентарь близко напоминает таковой в Монашской пещере. Любин выделяет на основании обоих памятников губскую мустьерскую культуру Прикубанья, отличающуюся от других мустьер­ских культур Кавказа, но вместе с тем, как и многие из них, несколько напоминающую типичное мустье.

В настоящее время на территории СССР, пожалуй, лучше всего известны мустьерские памятники Крыма, к которым мы теперь и перейдем. Они сосредоточены в основном между Бахчи­сараем, Симферополем и Белогорском. В Крыму налицо не­сколько мустьерских культур, относящихся к разным путям раз­вития кремневой техники. Мустье с ашельской традицией, почти вовсе отсутствующее на Кавказе, здесь представлено рядом вы­разительных памятников.

Первым мустьерским памятником, который стал известен в Крыму, является Волчий грот, открытый К. С. Мережковским в 1879 г., т.е. в то время, когда изучение палеолита и в России, и за рубежом делало свои первые шаги. Мережковский произвел в гроте небольшие раскопки, обнаружил культурные остатки мустьерского времени и определил их возраст. Но вспоследствии это открытие было забыто, и только в 1938—1930 гг. О. Н. Бадер возобновил исследование Волчьего грота (Бадер, 1939]. В 1968 г. раскопки продолжил Николай Бадер [Бадер, 1969]. В гроте три культурных слоя: два нижних — мустьерские, а верхний знаменует уже самое начало позднего палеолита. Местом обитания людей в мустьерскую эпоху служил не столько сам грот, сколько впадина перед его входом, защищенная скалистыми стенами и хорошо обо­греваемая солнцем. Раскрытые здесь нагромождения костей, вероятно, представляют собой остатки искусственного жилого сооружения, располагавшегося перед входом в грот; жилище было ограждено крупными костями мамонта и древесными ветвями.

Одним из весьма интересных мустьерских памятников Крыма является пещера Чокурча, находящаяся в 2 км от Симферополя. Она открыта в 1927 г. С. И. Забниньш и раскапывалась в 1928 и в последующие годы Н.Л.Эрнстом и Б. И. Татариновым. Люди жили главным образом у защищенного нависающей скалой входа в пещеру. Остатки их культуры залегают в виде нескольких тонких прослоек, содержащих кремневые орудия, угли, золу и кости. Очевидно, в течение долгого времени, может быть, несколько поко­лений неандертальцев пользовалось пещерой как местом остано­вок во время своих охотничьих экспедиций. Охота велась по преимуществу на лошадь и антилопу-сайгу в определенные се­зоны года, когда большие стада этих животных стекались из со­седних степей на нетронутые пастбища Крымского предгорья. В меньших размерах охотились на мамонта, большерогого оле­ня, быка, песца и т. д. В те периоды, когда пещера не была занята людьми, в ней селились пещерные гиены; об этом сви­детельствуют многочисленные находки их костей, а также ко­стей животных, принесенных гиенами в пещеру и обглоданных там. Такие находки сделаны главным образом в прослойках, не-содержащих культурных остатков и образовавшихся в проме­жутки между обитанием людей. Вероятно, охотники, возвра­щаясь в свое становище,  должны   были выгонять оттуда гиен.

Успешная охота на мамонтов, очевидно, появившихся однажды в большом количестве в окрестностях, сделала возможным про­должительное обитание людей в Чокурче. К этому времени отно­сится сооружение перед входом в пещеру долговременного жилища [Любин, 1970], от которого дошло до нас большое скоп­ление костей мамонтов, принадлежавших более чем 20 особям. Последнее состояло лишь из определенных частей скелетов: чере­пов, нижних челюстей, тазовых костей, костей конечностей, бив­ней. Под скоплением, представлявшим собой, вероятно, разва­лины кровли жилья, залегал слой золы, углей, кремневых изделий и обломков костей разных животных мощностью до 15 см. Люди расчленяли убитых ими мамонтов на месте охоты, значительную часть туши съедали там же, а головы и конечности как наиболее лакомые части притаскивали в пещеру, чтобы их доесть, а затем использовать при сооружении жилища. Кости мамонтов были расколоты для добывания костного мозга, а черепа пробиты для вскрытия мозговой полости. Это делалось большими камнями и специально подобранными гальками; они во множестве обнару­жены в пещере и имеют на концах метки от ударов. Найдена, кроме того, специальная наковальня — плита известняка, на которой разбивались камни.

Вместе со следами трапезы в Чокурче сохранились и остатки костров, у которых обогревались и приготовляли себе пищу обита­тели пещеры. Места костров и представляли собой неглубокие тазообразные впадины, заполненные углями, золой и пережжен­ными костями. Топливом служило дерево, а также кости живот­ных. Употребление костей в качестве топлива характерно не толь­ко для одной Чокурчи. Костное топливо в северных приледниковых районах начиная с мустьерского времени было господствующим на протяжении всего древнего каменного века. Свежие кости с сохра­нившимся на их поверхности жиром являются хорошим топливом, хотя и дают много чада. Брошенные в огонь, они медленно разго­раются, но зато горят долго и жарко. Широкое использование костей в качестве топлива несомненно было связано с распростра­ненными в палеолите в приледниковой полосе Европы и Азии безлесными ландшафтами и с крайней редкостью и несовершен­ством рубящих орудий.

Среди кремневых орудий Чокурчи особенно многочисленны скребла. Большим количеством экземпляров представлены остроконечники и очень тщательно обработанные с обеих сторон бифасы, свидетельствующие о близости Чокурчи к мустье с ашельской традицией. Многие из последних, вероятно, служили нако­нечниками охотничьего оружия. Найдены обломки костей, употреб­лявшихся в качестве наковаленок и отжимников при обработке кремневых орудий, а также несколько костей, обточенных и заостренных на конце,— видимо острия и шилья.

Грот Киик-Коба (рис. 40) принадлежит к самым достоприме­чательным палеолитическим памятникам не только Крыма, но и всей территории Советского Союза и имеет мировую известность. Г. А. Бонч-Осмоловский, открывший грот в 1924 г., произвел в 1924—1926 гг. тщательные его раскопки небольшой полнотой опубликовал все происходящие оттуда материалы [1940, 1941, 1954J. Грот находится на правом берегу р. Зуи, примерно в 25 км к востоку от Симферополя. Он представляет собой открытый на юг и хорошо прогреваемый солнечными лучами неглубокий навес под скалами. Поблизости имеется источник ключевой воды. Такое расположение привлекало к гроту древнепалеолитических лю­дей, местом обитания которых он служил дважды.

В гроте обнаружены два существенно различающихся между собой и перекрывающих друг друга культурных слоя. Нижний слой содержал остатки углей, расколотые кости и кремни. Кости принадлежали волку, гигантскому оленю, антилопе-сайге, ло­шади, ослу, зайцу и песцу. Кремневые орудия чрезвычайно грубы и примитивны. Это неправильные, слегка оббитые по краю или у острия осколки, в большинстве своем приспособленные для реза­ния. Они аморфны. Устойчивые формы среди них отсутствуют. Ретушь, которой они обработаны по краям, грубая, неравномерная. Характерной их особенностью являются очень малые размеры (длина до 4 см), связанные с тем, что обитатели грота не имели в своем распоряжении крупных желваков кремня и принуждены были крайне экономно обращаться с сырым материалом. По вариантам (путям развития) мустьерской техники нижний культурный слой Киик-Кобы ближе всего напоминает тейяк. Верхний, более поздний, культурный слой Киик-Кобы отделен от нижнего прослойкой, почти не содержавшей культурных остатков и образовавшейся в тот довольно длительный промежуток вре­мени, когда грот не был заселен людьми. Слой занимает меньшую площадь, чем нижний, и на восточном участке резко обрывается. Вероятно, в этом месте располагалось какое-то постоянное ис­кусственное жилое сооружение (быть может, ветровой заслон), устроенное древними обитателями пещеры. Следует учесть, что в период отложения верхнего культурного слоя климат здесь был холоднее современного. Об этом свидетельствуют находки костей холодолюбивых животных, а также состав пыльцы, происходящей из слоя. Кроме того, грот был открыт постоянно дующим холодным юго-восточным ветрам. Все это и вызвало необходимость в его утеплении [Любин, 1970].

Хотя верхний слой но своей мощности и по количеству обрабо­танных кремней уступает нижнему, в нем найдено в 10 раз больше костей. Они принадлежат мамонту, шерстистому носорогу, зубру, лошади, благородному и гигантскому оленям, пещерной гиене и другим животным. Многие расколоты для добывания костного мозга или же обожжены. Кремневые орудия резко отличаются от найденных в нижнем слое и напоминают мустье с ашельской тради­цией. Как указывает Г. А. Бонч-Осмоловский, хаотическое много­образие  нижнего слоя сменилось здесь привычными, удобными в работе типами орудий. Можно предполагать, что люди, оставив­шие верхний слой, не были непосредственными потомками людей, оставивших нижний слой, а принадлежали к разным культурам, разным этническим группам неандертальцев. Тут наблюдается совсем иная картина, чем, скажем, в шести мустьерских слоях Ереванской пещеры, которые все принадлежат к одной и той же культуре. В верхнем слое встречены дисковидные нуклеусы, скребла и остроконечники разных типов. Характерной особен­ностью является обилие аккуратно обработанных с обеих поверх­ностей бифасов. Присутствуют костяные наковальни, отжимники и слегка обработанные кости, возможно использовавшиеся в ка­честве острий. Налицо остатки нескольких очагов, а также ряд небольших ямок, очевидно выкопанных для сохранения запасов пищи.

В течение более полувека вопрос о возрасте обоих культурных слоев Киик-Кобы оживленно обсуждался в археологической лите­ратуре. В настоящее время считается общепризнанной принад­лежность верхнего слоя к мустьерской эпохе. Нижний слой с его аморфными каменными изделиями, напоминающими тейяк, большинство исследователей относит ко времени, переходному от позднего ашеля к мустье, или же к началу мустье [Гладилш, 1971].

Наиболее интересная находка был сделана под нижним слоем. Здесь обнаружено неандертальское погребение. В скалистом дне грота его первобытные обитатели выдолбили небольшое углубле­ние длиной около 2.1 м, служившее могильной ямой. При этом были использованы естественные неровности и западины дна грота. По форме могильная яма соответствует очертаниям человеческого тела. Наибольшая глубина и ширина приходятся на месте таза, несколько меньшая — у плеч и головы, с особым углублением для последней. В своей монографии Г. А. Бонч-Осмоловский пишет о погребении из Киик-Кобы: «Это соответствие выражено с такой отчетливостью, что когда после извлечения костей и зачистки ямы в нее лег для примерки один из сотрудников подходящего роста, то он мог лежать только в том положении, в каком находился и - труп. В условиях крайне примитивной техники выдалбливание подобной ямы требовало настолько большой затраты энергии, что углубление ее производилось с максимальной экономией, т. е, только в тех местах, где это было необходимо для захоронения» [1940].

К сожалению, погребение впоследствии подверглось сильному разрушению. В своем первоначальном положении на дне могиль­ной ямы сохранились лишь кости правой голени и обеих стоп, Кроме того, на соседних участках обнаружены остатки кисти и один зуб, Остальные кости погибли, однако изучение сохра­нившихся бесспорно свидетельствует о принадлежности их неан­дертальскому человеку (видимо, это был представитель группы Шапель).

Кости неандертальца из Киик-Кобы очень тщательно изучил Г. А. Бонч-Осмоловский [1941, 1954J. Важные дополнительные материалы были получены также в результате проведенного Д. Г. Рохлиным рентгенологического исследования. Рохлин, несколько разойдясь с первоначальным предположением Бонч-Осмоловского о принадлежности скелета мужчине, пришел к вы­воду, что скелет скорее всего принадлежал женщине средних лет, находившейся в расцвете сил, не обнаруживавшей никаких при­знаков старения; ей было меньше 40 лет, быть может даже меньше 35лет. Рост ее равнялся 155—159 см. Она не страдала ни одним заболеванием, которое надолго сделало бы ее неработоспособной. Поэтому наиболее вероятным является предположение, что она погибла от какого-то остро протекавшего заболевания, не оставив­шего никаких следов на сохранившихся костях. Бонч-Осмоловский показал, что кости кисти киик-кобинца отличаются большой мас­сивностью и шириной; сама кисть была очень широка и груба по своему строению. Рентгенологическое изучение костей выявило изменения в надколеннике, возможно возникшие в результате частого и продолжительного стояния на коленях во время тяже­лой работы. На фалангах нескольких пальцев стопы выявлены также изменения — результат травмы или, быть может, обмо­рожения [Рохлин, 1965].

По сохранившимся в нетронутом состоянии костям можно цели­ком восстановить положение скелета и трупа. Покойник лежал на правом боку со слегка подогнутыми ногами. Такая поза вообще характерна для мустьерских погребений. Ноги располагались несколько выше головы, что, по-видимому, объясняется труд­ностью углубления ямы в сплошном и плотном известняке.

Не вполне ясно, с каким из двух слоев Киик-Кобы связано погребение, к какому этапу древнего палеолита оно относится (время, переходное от позднего ашеля к мустье или мустье?). В погребение врезалась яма, вырытая людьми, оставившими верх­ний слой, и это обстоятельство делает вопрос о культурных напла­стованиях Киик-Кобы очень сложным и запутанным. В своей моно­графии о Киик-Кобе Г. А. Бонч-Осмоловский отнес погребение к верхнему культурному слою [1940].

В нескольких десятках сантиметров от основного погребения найден скелет ребенка неандертальца в возрасте 5—7 месяцев, лежавшего в могильной яме на левом боку в утробном положении [Vlcek, 1976]. Можно предположить, что он одновременен основ­ному погребению и связан с ним.

За последнее десятилетие, когда археологи все больше стали склоняться к мысли, что все палеолитические памятники, сущест­вовавшие на территории Крыма и уцелевшие до наших дней, уже выявлены и разведаны, совершенно неожиданные и исключительно важные открытия были сделаны в 7 км к северу от г. Белогорска (Восточный Крым). Впервые палеолитические кремневые орудия обнаружил вэтих местах В.Ф. Петрунь в 1964 г. [Петрунь,  1969].

Но надо было выяснить, откуда они происходят. С этой целью начиная с 1969 г. здесь систематически производятся раскопки под руководством Ю. Г. Колосова. Оказалось, что расположенные по соседству гроты и скальные навесы возникли сравнительно поздно, в послепалеолитическое время, и не содержат остатков культуры древнего каменного века. Но здесь же тянутся естественные насыпи, образовавшиеся на месте гротов, разрушившихся в древ­ности. Там, под насыпями, и было открыто 14 палеолитических поселений, в том числе пять мустьерских: Ак-Кая III, Заскальная III, V, VI и IX. Два из них — Заскальная V и VI — доставили кости неандертальских людей [Колосов, 1977; Колосов, Харито­нов, Якимов, 1974].

Заскальная V — многослойное поселение. В напластованиях толщиной 4.5 м залегают перекрывающие друг друга шесть мустьерских культурных слоев. Верхние представлены большим числом кремневых орудий сравнительно крупных размеров. Много тщательно обработанных бифасов. Это мустье с ашельской традицией, обнаруживающее в то же время элементы сходства с мустьерскими памятниками, характеризующимися листовидны­ми наконечниками. Фаунистические остатки принадлежат ма­монту, лошади, антилопе-сайге. В нижних слоях кремневые ору­дия более мелкие (в среднем до 5 см в поперечнике). Бифасов мень­ше. Встречаются орудия позднепалеолитического облика. Это другая мустьерская культура (микромустье — по Ю. Г. Колосо­ву). Фауна: мамонт, лошадь, антилопа-сайга, волк, беркут. Об­ломок затылочной части черепа молодого неандертальца най­ден в 1970 г. вместе с мустьерскими кремневыми орудиями и кос­тями ископаемых животных в траншее на растоянии 15 м от стоянки. Он, видимо, был вымыт из какого-то мустьерского  слоя.

Заскальная VI находится в 70 м от Заскальной V и содержит шесть мустьерских культурных слоев. Четыре верхних (слои I—III, IIIa) относятся к мустье с ашельской традицией. Фауни­стические остатки принадлежат мамонту, лошади, антилопе-сайге, ослу, благородному и северному оленям, волку. Интересна на­ходка восьми кремневых орудий, специально сложенных в ямку, и кремневого наконечника копья длиной 11.7 см, тщательно обра­ботанного с обеих поверхностей. В 1972 г. в слое III открыты обло­мок нижней челюсти неандертальца, принадлежавший девочке 10—12 лет, ряд зубов и костей руки неандертальского человека. Слой IV доставил сравнительно немного бифасов, а находки культурных остатков, сделанные в слое V, самом нижнем, вообще очень немногочисленны.

В этих же местах, в 10 км к востоку от Белогорска, Ю. Г. Коло­сов обнаружил в 1973 г. мустьерский грот Пролом, раскопки кото­рого доставили кости мамонта, антилопы-сайги, лошади, гигант­ского и северного оленей, пещерного медведя, песца и многочислен­ные кремневые орудия, близкие к мустье с ашельской традицией. В 1974 г. он же открыл поблизости,   в балке Красной,   первую в Крыму мустьерскую стоянку под открытым небом с хорошо сохранившимся культурным слоем, доставившим много костей мамонтов и кремневых орудий.

Грот Шайтан-Коба расположен между Симферополем и Бахчисараем. Он был открыт С. Н. Бибиковым в 1928 г. и раскапы­вался Г. А. Бонч-Осмоловским в 1929—1930 гг. Шайтан-Коба — неглубокий навес под скалами, находившийся недалеко от место­рождений хорошего кремня. Добывание кремня не представляло для обитателей грота особых трудностей, и они не были вынуждены экономить сырье. Поэтому орудия, происходящие из Шайтан-Кобы, крупнее орудий Киик-Кобы, поэтому же в Шайтан-Кобе очень много не использованных в качестве орудий пластин и отщепов кремня. Костные остатки принадлежат главным образом антилопе-сайге (5 особей) и ослу (5). Охота производилась кроме того, на мамонта, зубра, благородного и северного оленей, лошадь, волка, пещерную гиену, пещерного льва, песца. Такой состав фауны свидетельствует о суровых ледниковых климатиче­ских условиях начала вюрма. В Шайтан-Кобе представлены два мустьерских культурных горизонта, тесно связанных между собой. Особенностью кремневых изделий Шайтан-Кобы является хорошо выраженная леваллуазская техника раскалывания, которую де­монстрируют как нуклеусы, так и отщепы и пластины. Среди ору­дий преобладают разные типы скребел и остроконечников. Налицо зубчатые орудия, а также небольшое число резцов и скребков, напоминающих поздний палеолит. Бифасы почти вовсе отсут­ствуют. В верхнем горизонте появляются призматические нукле­усы позднепалеолитических типов и увеличивается число удлинен­ных пластин. Верхний горизонт можно предположительно датиро­вать позднемустьерским временем, отнести его к числу наиболее поздних из мустьерских памятников Крыма, а нижний — концом среднемустьерского времени. Шайтан-Коба демонстрирует своеобразную крымскую мустьерскую культуру леваллуазского характера, возможно проникшую сюда из Передней Азии через территории Болгарии и Румынии [Колосов, 1972].

Наряду с Киик-Кобой к числу наиболее достопримечательных палеолитических памятников Крыма принадлежит грот Староселье. Он находится близ Бахчисарая, был открыт А. А. Формозовым в 1952г. и раскапывался им же в 1952—1956гг. [Формозов, 1958]. Раскопками вскрыто 250 м² — наибольшая изученная археологами площадь среди всех крымских мустьерских пещер. Грот расположен недалеко от воды, обращен входом на запад и хорошо защищен от холодных северных и восточных ветров. Площадь грота в палеолите была около 400 м². Местонахождение хорошего черного кремня заключено в самом гроте и несомненно использовалось первобытными людьми для изготовления орудий. Все эти обстоятельства создавали весьма благоприятные условия для поселения здесь людей мустьерской эпохи. Мустьерские обитатели   Староселья   охотились  главным   образом   на ослов. Раскопками обнаружены кости не менее 287 особей этих животных. Гораздо реже охотничьей добычей становились лошадь (16 осо­бей),  антилопа-сайга  (14),  мамонт  (8),  сибирский  насорог  (4), лисица (5), волк (6), северный олень (5) и т. д. Дикий осел очень быстро бегает, гораздо быстрее, чем дикая лошадь; ловить его в   открытых   степных    пространствах    исключительно   трудно. Вероятно, поэтому палеолитические обитатели Русской равнины не добывали  ослов.   Но в гористом Крыму условия для охоты на этих животных были гораздо более благоприятными. Мустьерские обитатели Староселья при охоте на них могли использовать узкие балки  с  их  крутыми обрывами,  где  относительно  легко  было устроить  засаду,  закрыть   все  пути  стаду,   а   затем   истребить его (рис. 41). Идеальным местом для охоты являлось, в частности, расположенное поблизости от грота пастбищное плато Джугут-Кала,  окруженное   вертикальными   обрывами   30—40-метровой высоты. Напуганные первобытными охотниками ослы, лошади и другие  животные  срывались  с  таких   обрывов  и   разбивались насмерть [Формозов, 1958; Верещагин,  1971]. Интересно в связи с этим наблюдение, сделанное Формозовым: в нижней части отло­жений Староселья найдено много целых, не расколотых человеком костей конечностей осла, тогда как обычно палеолитические охот­ники, их разбивали. По-видимому, это связано с какой-то очень успешной облавной охотой, в результате которой было добыто такое большое количество животных, что люди уже не испытывали недостатка в пище, не нуждались в разбивании костей для до­бывания костного мозга [Формозов, 1958].

Для кремневых изделий Староселья характерно сочетание леваллуазской техники с широким распространением орудий, обработанных с обеих поверхностен, бифасов. Это придает стоянке своеобразный облик. Другой характерной чертой является нали­чие призматических нуклеусов, удлиненных пластин, а также еди­ничных скребков и резцов позднепалеолитического облика. Осо­бенности кремневой техники позволяют относить Староселье к концу мустьерской эпохи, ко времени, быть может даже более позднему, чем время Шайтан-Кобы.

Наибольший интерес представляет сделанная в Староселье в 1953 г. под мустьерскими культурными остатками находка ске­лета ребенка 18—20 месяцев. Погребальная яма отсутствовала. Труп, вероятно, был положен на поверхность пола пещеры и при­крыт слоем земли и камней. А. А. Формозов, обнаружив челове­ческие кости и учтя большую научную значимость подобного от­крытия, немедленно прекратил раскопки и дал знать в Академию наук СССР.   Комиссия в составе  Я. Я. Рогинского,   С. Н. Замятнина и М. М. Герасимова, сразу же прибывшая на место раскопок для изучения остатков человека и извлечения их из слоя, пришла к заключению о позднемустьерском возрасте скелета. Восстанов­ленный с большим искусством М. М. Герасимовым из отдельных кусков череп ребенка оказался, по заключению Я. Я. Рогинско­го и других антропологов, принадлежащим человеку современ­ного физического типа, имеющим лишь отдельные неандерталь­ские признаки. Налицо своеобразное сочетание примитивных и сапиентных признаков. Бросаются в глаза круто поднимающийся кверху лоб и наличие подбородочного выступа. К числу неандер­тальских признаков могут быть отнесены большая толщина ску­ловых отростков лобной кости и крупные размеры зубов; некото­рые из последних больше зубов современного взрослого человека.

Ряд исследователей сближает старосельца с отдельными представителями прогрессивных палестинских палеоантропов, являющимися переходным типом от неандертальца к Homo sapiens. Другие исследователи рассматривают старосельца как Homo sapiens, имеющего лишь отдельные первобытные пережитки [Рогинский, Левин, 1963; Алексеев, 1966]. Находка в Староселье достопримечательна как свидетельство тесных генетических свя­зей, существовавших между человеком современного физического типа (Homo sapiens) и его предком — неандертальцем, как дока­зательство того, что превращение неандертальца в человека современного физического типа совершалось, помимо других территорий, и на юге нашей страны. Раскопки в Староселье продемонстрировали, что в мустьерскую эпоху наряду с домини­ровавшими неандертальцами уже начали кое-где возникать люди современного типа.

Список мустьерских памятников Крыма далеко не исчер­пывается семью наиболее важными и интересными пещерами, на которых мы остановились. Здесь известно свыше 40 местона­хождений этой эпохи.

К северу от Крыма одним из важнейших мустьерских поселе­ний является Сухая Мечетка (Сталинградская стоянка). Она бы­ла открыта в 1951 г. геологом М. Н. Грищенко и раскапывалась в 1952 и 1954 гг. под руководством С. Н. Замятнина. Стоянка расположена на окраине Волгограда, на правом склоне балки Сухая Мечетка, близ пос. Рынок, и представлена залегающим на глубине около 20 м хорошо выраженным, непереотложенным куль­турным слоем, содержащим многочисленные культурные остатки 13амятнин, 19616]. Культурный слой был вскрыт раскопками на очень большой площади — около 650 м². Фаунистические остатки и пыльца ископаемых растений свидетельствуют о том, что в пе­риод существования стоянки здесь господствовали степные ланд­шафты, засушливый и континентальный климат. На основании геологических данных стоянку предположительно датируют кон­цом рисс-вюрмского межледниковья и началом вюрма [Алексан­дрова, 1974. Люди жили на берегу водного потока, на невысокой заболоченной террасе. Поселение было покинуто мустьерскими охотниками, видимо, в связи с нередким подтоплением его часты­ми разливами — первыми предвестниками начавшейся хвалынской трансгрессии Каспийского моря, во время которой площадь стоянки оказалась покрытой водами Каспия.

Обитатели Сухой Мечетки, как и обитатели Ильской, охоти­лись главным образом на зубров. В культурном слое найдены так­же остатки антилопы-сайги, мамонта, лошади и др. Среди зубров лреобладали молодые, которых легче было загнать и убить. Кремневые орудия представлены главным образом разными тилами скребел, остроконечников и бифасов. Встречены изделия, напоминающие позднепалеолитические.

После того как люди покинули стоянку, брошенные ими куль­турные остатки, в частности кремневые орудия, почти не претер­пели перемещения. С. Н. Замятнин в процессе раскопок отметил такой любопытный факт. На одном участке найдены два обломка крупного кремневого остроконечника, лежавшие на расстоянии 50 см друг от друга. Орудие было поломано в древности. Здесь же находились мелкие осколки, получившиеся при изготовлении остроконечника. Нижняя его часть отсутствовала и была обнару­жена в 3 м от места находки остальных частей. Становятся ясными происшедшие здесь события: орудие было разбито, когда его уже почти закончили, причем два обломка упали тут же и остались в окружении осколков, полученных в процессе изготовления, нижний же конец сломавшегося орудия мастер в досаде отбросил в сторону. В культурном слое раскрыты остатки костров, для разжигания которых использовалась древесина хвойных деревьев.  Несколько мустьерских местонахождений открыто в 1951— 1954 гг. М. 3. Паничкиной и 3. А. Абрамовой на Средней Волге, между г. Куйбышевом и устьем Камы,— Красная Глинка, Тунгуз и др.

На Южном Урале (Башкирская АССР), в 40 км к западу от Магнитогорска, находится стоянка Мысовая, образующая как бы соединительное звено между мустьерскими памятниками европей­ской и азиатской частей СССР. Она открыта в 1961 г. Г. Н.Матю­шиным и раскапывалась под его руководством в 1961—1968 гг.; происходящий отсюда древнепалеолитический материал был изучен О. Н. Бадером [Бадер, Матюшин, 1973]. Нижний слой стоянки доставил несколько десятков мустьерских кремневых изделий — нуклеусов, остроконечников, скребел, бифасов. Фаунистические остатки отсутствуют. Но техника обработки кремня и формы орудий позволяют уверенно датировать этот комплекс мустьерским временем. Находки на Мысовой свидетель­ствуют о заселении Южного Урала людьми мустьерской эпохи.

В Приазовье и Донбассе следует в первую очередь назвать многослойное мустьерское поселение Рожок на северном побе­режье Азовского моря, в 45 км к западу от Таганрога, открытое в 1961 г. Н. Д. Прасловым и раскапывавшееся под его руководством в 1961 и 1962 гг. [Борисковский, Праслов, 1964; Праслов, 1968]. Оно содержит шесть мустьерских слоев, доставивших в об­щем однородные культурные остатки, во многом напоминающие таковые в Сухой Мечетке. Основным объектом охоты и здесь яв­лялся зубр. Охота производилась, кроме того, на осла, гигантского оленя, лошадь, волка. В одном из слоев (IV) найден зуб, принад­лежавший человеку современного физического типа; это перекли­кается с находкой костей человека современного типа в мустьер­ской пещере Староселье в Крыму и в мустьерском слое Ахштырской пещеры на Кавказе.

Несколько десятков более бедных мустьерских стоянок и ме­стонахождений известно в Северо-Восточном Приазовье, где для их изучения много сделал Н. Д. Праслов. Отметим Носово I на правом берегу Миусского лимана; культурный слой здесь содер­жал, помимо кремневых орудий, настоящую россыпь красной охры, несомненно служившей для окраски тела и орудий. Дальше, к се­веру, в бассейне Северского Донца, недалеко от Ворошиловграда, располагаются местонахождения Деркул и Красный Яр, исследо­вавшиеся еще в 1924—1933 гг. П. П. Ефименко и С. Н. Замятииным. Назовем также Белокузьминовку в Донецкой области, открытую Д. С. Цвейбель в 1968 г. и раскопанную под ее руковод­ством в 1968— 1970 гг. Особенно следует остановиться на стоянках Антоновка I и II, находящихся в 40 км к юго-западу от Донецка. Они расположены одна возле другой, открыты и исследованы В. Н. Гладилиным в 1962—1965 гг. (Гладилин, 1976). Культурный слой обеих стоянок разрушен. Все же в Антоновке II сохранились кости зубра и лошади. Основное, что доставили обе стоянки, это расколотый и обработанный кремень: Антоновка I — свыше 5 тыс. экз., Антоновка II — около 8 тыс. Среди инвентаря много скребел, скребел-ножей и бифасов разных типов. В Анто­новке II больше остроконечников, чем в Антоновке I, и гораздо лучше выражена леваллуазская техника. Обе стоянки представ­ляют особую, антоновскую культуру, относящуюся к пути разви­тия мустье с ашельской традицией: Антоновка I — более ранний, а Антоновка II — более поздний ее этап.

Около 50 мустьерских местонахождений исследовано по тече­нию Днепра, между Кременчугом и Запорожьем [Смирнов, 1973]. Наибольшей известностью пользуется стоянка Кодак, располо­женная на правом берегу Днепра близ Днепропетровска. Ее от­крыл в 1932 г. А. В. Добровольский, а раскапывал в 1934—1935 гг. Т. Т. Тесля. В окрестностях с. Старый Кодак, в балках Сажавка и Средняя, в слое древних озерно-речных отложений на глубине свыше 20 м найдены расколотые кости и каменные орудия. Кости принадлежат мамонту, шерстистому носорогу, лошади, зубру, большеротому и северному оленям, льву, бурому медведю и дру­гим животным. Кремневые изделия типично мустьерские — дисковидный нуклеус, остроконечники, скребла. Назовем еще место­нахождение Круглик на правом берегу Днепра, в 25 км к северу от Запорожья, открытое и исследованное в 1946 г. В. Н. Даниленко. Кремневые изделия здесь во многом напоминают таковые в нижнем слое Киик-Кобы. Наконец, следует упомянуть располо­женное на левом берегу Днепра к северо-востоку от Круглика ме­стонахождение Орел, открытое и исследованное в 1955—1956 гг. А. В. Бодянским. Многочисленный кремневый инвентарь этой сто­янки имеет в общем позднемустьерский характер.

Ряд местонахождений известен в бассейне Десны, а также в верховьях Оки между 52 и 54° с. ш. Они принадлежат к числу наиболее северных из достоверных мустьерских памятников территории СССР. Особенно важными и интересными являются Хотылево и Бетово, находящиеся на правом берегу Десны неда­леко от Брянска.

Местонахождение Хотылево расположено в 18 км к северо-западу от Брянска. Оно было открыто Ф. М. Заверняевым и рас­капывалась под его руководством в 1960—1968 гг. [Заверняев, 1971]. Мустьерские культурные остатки залегали в переотложен­ном состоянии, в древнем галечнике, на глубине 15—20 мот по­верхности. Выраженный культурный слой с очагами, скоплениями костей отсутствовал, но фаунистические остатки сохранились. Они принадлежали мамонту, волку, благородному и северному оле­ням, лошади, зубру и т. д. Раскопки доставили около 19 тыс. крем­ней со следами обработки рукой человека. Представлены дисковидные нуклеусы, разные типы скребел, остроконечников, бифасов, а также небольшое число листовидных наконечников копий с двусторонней обработкой. Хорошо выражена леваллуазская техника раскалывания кремня. Условия залегания находок, как и характер кремневого инвентаря, позволяют предположительно датировать Хотылево раннемустьерским временем, рисс-вюрмом или самым началом вюрма.

Стоянка Бетово находится в 10 км выше Хотылева. Она была открыта Л. М. Тарасовым в 1971 г. и раскапывалась под его руко­водством в 1971 —1977 гг. [Тарасов, 1977]. В культурном слое, залегающем на глубине 5—6 м от поверхности, обнаружены кости мамонта, шерстистого носорога, песца и других животных, а так­же много довольно атипичных кремневых изделий, примыкающих к зубчатому мустье (нуклеусы, зубчатые и выемчатые орудия из осколков плитчатого кремня, скребла-ножи, единичные бифасы и др.).

Большое число выразительных мустьерских поселений под открытым небом и пещер известно на юго-западе европейской части СССР, в бассейне Днестра и Прута, на территории Молдав­ской ССР и Черновицкой области УССР. В их изучение первосте­пенный вклад внесли А. П. Черныш, Н. А. Кетрару и Н. К. Анисюткин. Мы в основном будем следовать за выводами Анисюткина, касающимися культурной принадлежности этих памятников. Последние образуют несколько территориальных и культурных групп.

Одна группа, молодовская, включает стоянки Молодова 1 и V, расположенные на правом берегу Днестра, в Черновицкой области [Черныш, 1965, 1973].

Молодова I открыта И. Ботезом в 1928 г. Широкие раскопки, при которых было вскрыто 400 м², произвел здесь А. П. Черныш в 1955—1963 гг. Всего стоянка содержит пять мустьерских куль­турных слоев, перекрывающих друг друга. Наиболее многочис­ленные и интересные культурные остатки доставил IV слой, в ко­тором на глубине 11.5—12 м от поверхности земли в 1958—1959 гг. Черныш открыл остатки жилого сооружения — первого долго­временного жилища мустьерской эпохи, ставшего известным археологической науке. Они представляли собой овальную вы­кладку специально подобранных крупных костей мамонта (рис. 35). Ширина пояса костей достигала в среднем 0,6—1.6 м. Общая площадь развалин жилища 10 X 7 м, площадь его внутрен­ней части, окаймленной поясом из костей, 8X5 м. Последний включал 12 расколотых черепов мамонтов, 34 лопатки и тазовые кости, 51 кость конечностей, 15 бивней и 5 нижних челюстей. Внутри кольца (пояса) из костей была сосредоточена основная масса палеолитических культурных остатков, обнаруженных в этом слое, в том числе и следы 15 костров, представлявшие собой овальные зональные пятна толщиной всего 1—2 см; видимо, каж­дый из костров горел недолго. Черныш справедливо предполагает что овальное ограждение из крупных костей, окружающее интен­сивное скопление культурных остатков, являлось остатками осно­вания стены долговременного крупного наземного жилища мустьерского времени. Жилище, вероятно, напоминало шалаш. Его каркас сооружался из крупных жердей, покрывавшихся шкура­ми мамонтов; последние в нижней части придавливались костями конечностей. Распространение остатков мамонта дает Чернышу основание предполагать, что главная камера жилища разделя­лась перегородкой из стоявших вертикально костей на две части. Ряд крупных зубов мамонта, лежавших в одинаковом положении, жевательной поверхностью вверх, недалеко от стен шалаша, мог быть использован неандертальцами в качестве сидений. Куль­турный слой в пределах жилища достигал в толщину 12—15см. За пределами жилища он был более тонким, содержал немного культурных остатков; на этих участках люди, вероятно, жили и трудились под открытым небом — здесь тоже сохранились остат­ки костров.

Обитатели молодовского жилища, кроме мамонта, охотились на северного оленя, лошадь, зубра, шерстистого носорога, лося, бурого медведя. Кремневый инвентарь, найденный в IV слое, насчитывал 32 тыс. экз. Хорошо выражена леваллуазская техни­ка раскалывания кремня. Налицо разные типы скребел, остро­конечников, зубчатых и выемчатых орудий. Бифасы отсутствуют. Наряду с преобладающими леваллуазскими и дисковидными нук­леусами  имеются призматические нуклеусы, удлиненные пластины, а также единичные орудия позднепалеолитических типов. В культурном слое найдено несколько десятков круглых, оваль­ных и кубообразных галек главным образом песчаника, имеющих хорошо заглаженные грани и использовавшихся в качестве терок и пестов [Черныш, 1965]. Вероятно, они служили для толчения и растирания растительной пищи, в первую очередь зерен дико* растущих растений. С этими находками можно сопоставить об­наружение здесь крупного клиновидного каменного изделия дли­ной 23.5 см, с плоским нижним рабочим концом; оно, возможно, являлось примитивным землекопным орудием, тоже связанным с собирательством. В культурном слое залегали и куски краски.

Радиоуглеродные определения свидетельствуют о том, что IV слой Молодовы I имеет древность свыше 44 тыс. лет. Это нача­ло вюрма, позднемустьерское время. Здесь представлена своеоб­разная молодовская мустьерская культура, отличительной особен­ностью которой является леваллуазская техника раскалывания. К той же культуре относятся остальные мустьерские слои Мо­лодовы I (I—III и V).

Молодовскую культуру демонстрируют и четыре самых ниж­них слоя (116, 11, 12а, 12) поселения Молодова V, расположенно­го на правом берегу Днестра, поблизости от Молодовы I. Стоянка Молодова V была открыта А. П. Чернышом в 1948 г. и раскапыва­лась под его руководством в 1951—1964 гг. [Черныш, 1965,1973]. Она содержит серию очень богатых позднепалеолитических слоев, на которых мы останавливаться не будем. Мустьерские слои Молодовы V залегли на глубине 8.5—11 м от поверхности и были вскрыты раскопками на площади 264 м². В слоях 11 и 12 (самый нижний) обнаружены остатки жилищ, напоминающих мустьерское жилище Молодовы I. Слой 11 Молодовы V имеет радиоуглеродные даты свыше 40.5 и 45.6 тыс. лет назад.

Более чем в 45 км выше по Днестру расположена стинковская группа мустьерских памятников. Наиболее выразительным среди них является стоянка Стинка I, лежащая на правом берегу Днестра недалеко от Хотина. Она была открыта в 1964 г. Н. К. Анисюткиным и раскапывалась под его руководством в тече­ние ряда лет, содержит два мустьерских слоя [Анисюткин, 1969]. Стинка I интересна своим кремневым инвентарем, существенно отличающимся от орудий молодовской культуры. Почти отсут­ствуют леваллуазские техника и скербла. Многочисленны мелкие атипичные отщепы и осколки, а также зубчатые и выемчатые орудия. Анисюткин определяет Стинку I и другие аналогичные стоянки, расположенные поблизости, как зубчатое мустье с тейякской традицией и предполагает, что стоянки этой группы охватывают более широкий промежуток времени (в рамках мустье), чем молодовские; наиболее ранние из них древнее молодовских, а наиболее поздние моложе.

Третья группа мустьерских памятников юго-запада СССР представлена  гротом  Бутешты  на левобережье Прута    (север Молдавской ССР), исследованным в 1963—1968 гг. Н. А. Кетрару и Н. К. Анисютиным [Кетрару, 1973]. Раскопки обнаружили кости пещерного медведя (преобладают), мамонта, шерстистого носорога, лошади, зубра, северного оленя и т. д., а также кремне­вые изделия, демонстрирующие леваллуазскую технику; налицо остроконечники, скребла, бифасы. От стоянок молодовской груп­пы Бутешты отличаются в основном наличием бифасов.

Наконец, к четвертой группе относятся расположенные тоже на севере Молдавской ССР, в левобережье Прута, грот Старые Друиторы и местонахождение Мерсына, открытые в 1958 г. Н. А. Кетрару и исследованные этим археологом при участии Н. А. Анисюткина в 1958—1968 гг. [Кетрару, 1973]. Грот Старые Друиторы первоначально служил убежищем пещерным медве­дям. Их кости найдены в самом основании отложений, заполня­ющих грот; они не сопровождаются палеолитическими орудиями и следами костров и, таким образом, не связываются с охотничьей деятельностью первобытных людей. Выше залегают два древне-палеолитических культурных слоя (IV и III), над ними — позднепалеолитический слой (II), а еще выше слой, относящийся к эпохе металла и к средневековью. Древнепалеолитические слои доста­вили много кремневых изделий, причем III слой содержал также кости лошади, зубра, северного оленя, пещерного медведя и дру­гих животных, на которых охотились первобытные обитатели Попрутья. В кремневом инвентаре не представлена леваллуаз­ская техника, много мелких клектонских отщепов, а также зубча­тых орудий, бифасов мало. Такой же характер носит собранная на поверхности кремневая индустрия местонахождения Мерсына, расположенного в 24 км от Старых Друитор.

Названные четыре группы мустьерских памятников свидетель­ствуют о достаточно сложной и многообразной этнической карти­не юго-запада нашей страны в конце рисс-вюрма и в начале вюр­ма, примерно 40—100 тыс. лет назад.

Итак, в мустьерскую эпоху Кавказ, Крым, а также террито­рии европейской части СССР, расположенные между Волгой, Днестром и Прутом, к югу от 50° с. ш., были заселены людьми. Из­вестны отдельные мустьерские памятники в бассейне Десны, на Оке, на Волге, на Южном Урале, в некоторых других местах и се­вернее, примерно до 55° с. ш. Что же касается появившихся за по­следние годы сообщений о находках мустьерских орудий на Край­нем Севере европейской части СССР, по течению Печоры и Вы­чегды, то тщательная проверка показала их недостоверность [Гуслицер, 1976].

В азиатской части СССР памятники мустьерской культуры лучше всего выражены на территории Узбекистана. Мы начнем со знаменитого грота Тешик-Таш (рис. 42,43). Его открытие не яви­лось случайной удачей археолога. Еще за 10—15летдоэтого события виднейшие советские исследователи древнего каменного века Д. Н. Анучин, В. А. Городцов, П. П. Ефименко и другие писали о вероятности находок палеолитических культурных ос­татков в Средней Азии и о необходимости поставить там система­тические поиски палеолита. С целью таких поисков Академия наук СССР и командировала в 1938 г. А. П. Окладникова в юго-западную часть Узбекистана, где уже были найдены Г. В. Пар­феновым пещеры со следами жизни людей каменного века. По­иски увенчались удачей. Окладников нашел следы мустьерского человека в Тешик-Таше. В 1938—1939 гг. этот памятник был им раскопан и тщательно изучен [Окладников, 1949].

Грот Тешик-Таш находится в горной, сильно пересеченной местности, в отрогах Гиссарского хребта, в долине Тургандарьи (18 км от г. Байсуна Сурхандарьинской области Узбекской ССР); это одна из самых сухих и жарких местностей Советского Союза. Грот неглубокий; он открывается на северо-восток и имеет 20 м в ширину, 21м в глубину и до 9 м в высоту. Раскопки обнаружили пять культурных слоев, разделенных не содержащими находок прослойками. Таким образом, грот был заселен и посещаем людь­ми в течение довольно продолжительного времени. Характер культурных остатков во всех пяти слоях в общем почти одинаков. Они относятся к мустьерской эпохе и содержат остатки костров и сделанные из кремнистого известняка нуклеусы, отщепы, остро­конечники, скребла, редкие бифасы; представлена леваллуазская техника. Обращает на себя внимание обилие нуклеусов и отбросов производства (отщепов, осколков) по сравнению с закончен­ными орудиями. Это объясняется тем, что кремнистый известняк легко добывался в большом количестве неподалеку от грота. Най­дены также осколки кости, использованные при обработке камен­ных орудий в качестве наковаленок и отжимников. Характер культурных остатков позволяет датировать Тешик-Таш этапом развитого мустье. В то время как во многих мустьерских пещерах основным топливом служили кости убитых на охоте животных, обитатели Тешик-Таша кость в качестве топлива почти не упот­ребляли. Очевидно, хватало дерева, росшего поблизости.

Природные условия в этом районе в эпоху существования неандертальского человека были близки к современным; воз­можно, что климат являлся лишь несколько более влажным и хо­лодным. Флора и фауна были примерно такими же, как в на­стоящее время.

Подавляющее большинство костей (649 из 667) принадлежало сибирскому горному козлу. Неандертальцы, обитавшие в гроте, убили не менее 38 горных козлов. Кроме того, найдено немного костей лошади, оленя, медведя, леопарда, птиц. Судя по составу найденных в гроте костей, охотники расчленяли туши убитых коз­лов на месте и   в   пещеру   приносили   только   лучшие   части.

В самом верхнем культурном слое Тешик-Таша было обнару­жено неандертальское погребение, принадлежащее мальчику 8—9 лет. Расположение и сохранность человеческих костей сви­детельствуют о том, что труп древние обитатели грота не бросили на поверхности, а тщательно засыпали землей. Около человече­ских костей располагалось несколько пар крупных козлиных ро­гов, образовывавших круг. Видимо, это один из Элементов зарож­дающегося погребального культа.

Внешний облик неандертальца из Тешик-Таша (рис. 43) вос­становлен М. М.Герасимовым [Герасимов, 1964]. Предпринятое Г. Ф. Дебецем, М. А. Гремяцким, Н. А. Синельниковым и В. В. Бунаком изучение костных остатков показало, что на костях, осо­бенно на черепе, хорошо представлены неандертальские признаки [Дебец, 1940; Гремяцкий, 1949; Синельников, Гремяцкий, 1949; Бунак, 1951б; новейшие обобщения и оценку материалов см.: Алексеев, 1973]. Череп крупный, массивный; стенки его очень толстые (в полтора раза больше средней их толщины на черепах современных детей того же возраста). Черепная крышка низкая, лоб сильнонаклонный, затылок выступающий и как бы сплюснутый в вертикальном направлении. Надглазничный валик сильно раз­вит, подбородочный выступ отсутствует, зубы крупные. Если при­надлежность скелета из Тешик-Таша неандертальскому человеку установлена бесспорно и никаких сомнений не вызывает, то воз­можность отнесения его к той или иной группе неандертальцев уже около 40 лет очень оживленно дискутируется в советской и зару­бежной, антропологической литературе. Первоначально многие исследователи рассматривали мальчика из Тешик-Таша как представителя «классических неандертальцев» группы Шапель. Однако за последнее время среди антропологов большее призна­ние получает отнесение его к «прогрессивным неандертальцам» типа Эрингсдорф или типа неандертальцев Палестины [Алексе­ев, 1973].

Открытие грота Тешик-Таш явилось крупным событием в на­уке. Это была первая находка костей неандертальца и остатков мустьерской культуры для всей Северной и Средней Азии. Тем са­мым был нанесен удар распространенным в буржуазной науке ра­систским построениям, согласно которым неандерталец и человек современного физического типа представляют собой не две ступе­ни развития, а обособленные расы и люди современного физиче­ского типа чуть ли не с эоплейстоцена существовали где-то в цент­ре Азии, в то время как неандертальцы жили в.Европе и на Ближ­нем Востоке. Наряду с Киик-Кобой Тешик-Таш является одним из самых достопримечательных палеолитических памятников в мире.

Неандертальцами был обитаем также грот Амир-Темир («Тамерланова пещера»), расположенный недалеко от Тешик-Таша,— очень сырая гигантская горизонтальная щель, открытая на северо-восток. В его нижнем культурном слое А. П. Окладни­ковым в 1939 г. были найдены такие же, как в Тешик-Таше, ору­дия из кремнистого известняка, кости горного козла и остатки ко­стров. Культурных остатков немного. Очевидно, низкий и сырой грот был неудобен для жилья и служил только временным убежи­щем людям мустьерского времени.

В 1947—1957 гг. Д. Н. Лев исследовал в 40 км к югу от Самар­канда, высоко в горах, в ущелье, мустьерскую пещеру Аман-Ку­тан [Лев, 1949]. Она имеет вид узкого невысокого коридора. Люди жили не только у входа, ной в темной глубине пещеры. В куль­турном слое найдены остатки костров и мустьерские орудия из камня. Древние обитатели Аман-Кутана охотились на горных ба­ранов (муфлонов), а также на маралов, медведей, дикобразов и других животных [Бибикова, 1958]. В пищу широко употребля­лось мясо черепах.

Мустьерские культурные остатки обнаружены в Ходжикенте, в двух небольших гротах на левом берегу Чирчика, примерно в 70 км к северо-востоку от Ташкента. В 8 км от них, тоже в бас­сейне Чирчика, расположен грот Оби-Рахмат, один из наиболее важных мустьерских памятников Средней Азии. Его раскопки производились в 1962—1970 гг. под руководством Р. X. Сулейманова и при консультации М. М. Герасимова [Сулейманов, 1972]. Грот представляет собой небольшую округлую нишу шириной около 20 м, высотой 11—12 м, обращенную на юг. Он хорошо освещается и обогревается солнцем. Толщина палеолитических напластований грота достигает 10 м. Сулеймановым выделен здесь 21 культурный слой. Все они тесно связаны между собой; техника и культура вышележащих слоев непосредственно вырастают из слоев подстилающих. Слой относятся в общем к одной эпохе — к позднему мустье и ко времени перехода от мустье к позднему палеолиту. Обитатели грота, как и обитатели Тешик-Таша, охо­тились главным образом на горного козла. Охота произво­дилась также на благородного оленя, кабана, дикообраза, пе­щерного льва. Раскопки Оби-Рахмата доставили свыше 30 тыс. палеолитических каменных изделий. Материалом для их изго­товления служил в основном известняк. Среди каменного инвен­таря присутствуют дисковидные и леваллуазские нуклеусы, ха­рактерные для мустьерской эпохи отщепы, откалывавшиеся от тех и других, а также ведущие мустьерские типы орудий, в {Частности скребла. Но отличительной особенностью Оби-Рахмата является преобладание призматических нуклеусов позднепалеолитического облика и обилие удлиненных пластин, откалывавшихся от та­ких нуклеусов. При этом от нижних слоев к верхним доля при­зматических нуклеусов и удлиненных пластин все возрастает. Формы нуклеусов и пластин привели Сулейманова к. заключе­нию, что и здесь уже была распространена позднепалеолитическая техника расщепления камня: в край нуклеуса упирался удлиненный посредник из рога и кости; по нему сзади ударяли каменным отбойником или деревянной колотушкой; в результате от призматического нуклеуса откалывалась длинная узкая плас­тинка [Семенов, 1968]. От нижних слоев к верхним увеличивается и число изготовленных из удлиненных пластин орудий позднепалеолитического облика, в первую очередь резцов. Оби-Рахмаг относится  к той же своеобразной мустьерской культуре  Средней,

Азии, что и Тешик-Таш, а также Ходжикент, причем характери­зует самые поздние этапы ее развития и постепенное вырастание здесь же позднего палеолита. К этой же культуре принадлежит стоянка Кутурбулак, в 100 км к западу от Самарканда, раско­панная в 1971 —1973 гг. Н. X. Ташкенбаевым. Она содержит пять культурных слоев, близко напоминающих друг друга.

Другая мустьерская культура Средней Азии представлена в Кульбулаке — многослойной стоянке под открытым небом, расположенной в окрестностях г. Ангрена, к юго-востоку от Ташкента. Ее систематические раскопки производит начиная с 1963 г. М. Р. Касымов [Касымов, 1972а]. Стоянка содержит девять культурных слоев, из которых три верхних — позднепалеолитические, а пять нижних — мустьерские (самый нижний, может, даже является позднеашельским). В мустьерских слоях Кульбулака преобладают выемчатые и зубчатые орудия, а также от­щепы и орудия тайякского типа. Леваллуазская техника пред­ставлена слабо. Это своеобразная культура зубчатого мустье. К ней, возможно, относится и местонахождение Бозсу в окрест­ностях Ташкента.

На территории Узбекистана известен также ряд более бедных стоянок и местонахождений. Отдельные маловыразительные мустьерские находки сделаны на территории Киргизии, а также Туркмении, вплоть до Красноводского полуострова. Богаче мустьерскими остатками Таджикистан [Ранов, 1965, 1971], хотя и значительно уступает в этом отношении Узбекистану (всего в Средней Азии отмечено свыше 100 мустьерских памятников). Из мустьерских местонахождений Таджикистана назовем Кайраккумы недалеко от Ленинабада, Джар-Кутан поблизости or Ура-Тюбе, Кара-Буру на берегу Вахша, в окрестностях Курган-Тюбе, и Семиганч в 30 км к востоку от Душанбе. Все они представ­лены находками на поверхности большого числа каменных изде­лий. На площадке перед пещерой Огзи-Кичик, на юге страны, раскопками В. А. Ранова в 1971 г. обнаружены, помимо каменных изделий, кости ископаемых животных. Однако неясно, единый ли тут культурный комплекс или налицо разновременные примеси..

Особую группу мустьерских памятников Средней Азии обра­зуют каменоломни и камнеобрабатывающие мастерские [Оклад­ников, 1966; Касымов, 19726]. Это места, где залегают сравни­тельно легкодоступные первобытному человеку пласты кремня, пригодного для обработки. В течение многих тысячелетий, начи­ная с мустьерской эпохи и кончая неолитом, люди приходили сю­да, выламывали куски кремня, превращали их в нуклеусы, отка­лывали от нуклеусов отщепы и пластины, а затем с помощью оббивки и ретуши делали из тех и других орудия. Характерная осо­бенность первобытных каменоломен и кремневых мастерских — огромное количество лежащих на поверхности кусков, осколков, отщепов и пластин кремня, а также каменных отбойников, нося­щих следы ударов. Орудия очень редки, да и то большей частью незаконченные (полуфабрикаты) или сломанные в процессе изго­товления. Кости животных, следы жилищ и костров отсутствуют. При датировке возникает немало трудностей. Отщепы, получив­шиеся при самом первом раскалывании кремня, и начатые обра­боткой, но не законченные каменные орудия могут относиться к позднему палеолиту или даже к неолиту, однако иметь очень гру­бый, архаичный облик, напоминающий олдувайские или ашельские изделия. Эта грубость, примитивность не является в данном случае свидетельством их древнего возраста, она просто отражает определенные этапы изготовления тех или иных незаконченных предметов. Чтобы отличить найденные на поверхности, на терри­тории кремневой мастерской, действительно древние камни от по­здних заготовок и полуфабрикатов, нужны большой опыт и острое критическое чутье археолога. Все же тщательное изучение первобытных каменоломен и кремневых мастерских Средней Азии, проводившееся в течение многих лет рядом исследователей, с учетом не только типов представленных там каменных заготовок и изделий, но и характера поверхности последних, степени латини­зации, состава пород, подвергшихся обработке, равно как и все­стороннее обсуждение результатов такого изучения, позволили прийти к обоснованным выводам о мустьерском возрасте части комплексов этих мастерских (другие комплексы относятся к позд­нему палеолиту и неолиту). Мустьерские каменоломни и крем­невые мастерские открыты и изучены в Капчигае, в 40 км к югу от Ферганы (Киргизская ССР), а также в Учтуте и Иджонте, недалеко от г. Навои Бухарской области (Узбекская ССР). Близкую аналогию мустьерским каменоломням и камнеобрабатывающим мастерским Средней Азии демонстрируют раскопан­ные в 1968 г. в Швейцарии остатки открытой разработки крем­ня, сделанной в известняке [Schmid, 1972]. Они также датиру­ются мустьерской эпохой. Кроме множества кремневых отщепов и единичных мустьерских орудий, здесь найдены обломки олень­их рогов, вероятно употреблявшихся для выламывания камня. На территории Казахской ССР мустьерские местонахожде­ния известны примерно в тех же районах, где открыты памятники более древних эпох (см. выше, с. 103—104): в Южном и Централь­ном Казахстане и на п-ове Мангышлак. В Сибири и на Дальнем Востоке мустьерские памятники распространены там же, где и бо­лее древние,— Приамурье, Ангара, Алтай. На Алтае раскопаны две пещеры: Усть-Канская [Руденко, 1960] и Страшная [Оклад­ников, Муратов, Оводов, Фриденберг, 1973]. Обе они находятся в бассейне р. Чарыша к юго-западу от г. Горно-Алтайска. Их раз­деляет около 160 км.

Усть-Канская пещера была открыта и исследовалась С. И. Руденко в 1954 г. Древние обитатели ее охотились на сибир­ского носорога, пещерного медведя, винторогую антилопу, яка, лошадь, волка, бурого медведя и т. д. Остатки мамонта отсут­ствуют. Среди каменных изделий налицо леваллуазские и дисковидные нуклеусы, много леваллуазских отщепов, есть остроконеч­ники скребла, несколько скребков и резцов. Анализ каменного инвентаря позволил Н. К. Анисюткину и С.Н.Астахову прийти к заключению о позднемустьерском возрасте пещеры [Анисюткин, Астахов, 1970]. Вместе с тем сюда заходили первобытные охот­ники и в более поздние эпохи.

Пещера Страшная была открыта в 1966 г. и раскапывалась под руководством Н. Д. Оводова в 1969-1970 гг. Обитатели ее охо­тились на мамонта, сибирского носорога, пещерного медведя, лошадь, зубра и других животных. Каменный инвентарь близок к инвентарю Усть-Канской пещеры.

На территории Хакасской автономной области, в бассейне Енисея, 3. А. Абрамова исследовала в 1975 г. пещеру Двуглазка, в которой под позднепалеолитическим культурным слоем за­легали два мустьерских.

[:ua]Початкові етапи історії первісного суспільства. Первісне стадо [:ru]Начальные этапы истории первобытного общества. Первобытное стадо[:en]The initial stages of the history of primitive society. Primitive stage

Древнейшей эпохой человеческой истории явилась эпоха первобытнообщинного строя — самая первая, начальная социально-экономическая формация. Возникновение в результа­те величайшего исторического скачка человеческого общества из стада обезьян было вместе с тем возникновением первобытнооб­щинного строя. Первобытнообщинный строй в свою очередь сменился рабовладельческим.

Классическое определение первобытнообщинного строя (его называют еще иногда первобытно коммунистическим или доклас­совым обществом) дано в произведениях основоположников марксизма-ленинизма.

Для первобытнообщинного строя характерны крайне низкий уровень развития производительных сил, исключительная прими­тивность человеческих орудий и оружия. В этих условиях люди не могли бороться с силами природы и хищными животными в одиночку. Чтобы существовать, они вынуждены были жить и ра­ботать сообща, и их общий, коллективный труд вел к общей, коллективной собственности на средства производства и на про­дукты труда. Коллективизм в производстве дополнялся коллек­тивизмом в потреблении. При первобытнообщинном строе отсутст­вовали частная собственность на средства производства, эксплу­атация человека человеком, классы и отделенная от народа при­нудительная власть. Это был доклассовый общественный строй. Люди жили отдельными небольшими группами, общинами; в рамках каждой такой общины и господствовали общий труд и общественная собственность; в рамках каждой такой общины уравнительно разделялись продукты общего труда, которых едва хватало на всех.

История первобытнообщинного строя охватывает свыше 2 млн. лет. Первобытное общество в своем развитии прошло че­рез ряд этапов, существенно различавшихся между собой. Понимание истории первобытнообщинного строя, а также истории любого из его этапов невозможно без научной периодизации.

Мы уже освещали (см. с. 16—18) археологическую периодизацию каменного века. Она была положена в основу характерис­тики жизни древнёпалёолитических людей. Археологическая периодизация является общепризнанной и пользуется широкой известностью. Основоположники марксизма-ленинизма положи­тельно отзывались о ней и использовали ее основные деления в своих трудах.² Советские историки и археологи, применяя в наши дни археологическую периодизацию, вкладывают в ее де­ления широкое содержание. Для советских исследователей па­леолит и неолит — не «эпоха оббитого камня» и «эпоха шлифо­ванного камня», а этапы развития первобытного человечества, различавшиеся уровнем развития производительных сил. Это же относится и к более дробным археологическим эпохам, кото­рые также в большинстве своем выделяются сообразно с успе­хами в производстве средств к жизни.

Но все же археологическая периодизация, даже если рассматривать ее деления как этапы развития первобытной техни­ки, хозяйства, культуры, является сравнительно узкой и непол­ной. Подлинная периодизация первобытной истории должна охватывать этапы развития общественных отношений, ступени развития первобытнообщинного способа производства.

Такая периодизация разработана в трудах основоположников марксизма-ленинизма. Ими выделены и охарактеризованы основ­ные этапы развития первобытнообщинного строя: первобытное стадо, родовая община и разложение первобытного общества. Они различаются между собой степенью развития производи­тельных сил, уровнем сначала развития, а затем разложения общего труда и общей собственности на средства производства, равно как на продукты производства. Они различаются степенью развития разделения труда, сначала естественного впос­ледствии общественного, степенью крепости родовых связей, сначала развивающихся, затем ломающихся.

Основой всей первобытной истории является род. История первобытного общества — это в основном история возникнове­ния, развития и разложения рода (родовой общины), сначала материнского, затем отцовского. Вместе с тем существовал весь­ма своеобразный начальный этап развития первобытного об­щества, когда родовая община еще не оформилась, когда первые люди жили стадами. Определение древнейших челове­ческих групп  как стад можно найти  в работах Ф. Энгельса. Развивая это положение, В. И. Ленин выделял эпоху первобыт­ного стада как древнейший этап, в отличие от более позднего этапа — первобытной коммуны (первобытной общины), и гово­рил также о стаде обезьян, берущих палки, о первобытных лю­дях и о людях, объединенных в клановые общества, отмечая, таким образом состояние, когда уже существовали первобытные люди, но еще отсутствовало родовое (клановое) общество.

Положение о первобытном стаде (или о первобытном чело­веческом стаде) как о начальном этапе первобытного общества является в значительной мере теоретическим. Оно ни в какой мере не опровергается новыми археологическими, палеоантропологическими и этнографическими материалами, ставшими извест­ными за последние полвека.

Каким археологическим эпохам соответствовал этап перво­бытного стада? В согласии со многими советскими исследова­телями автор настоящей книги считает, что эпохой первобыт­ного стада был древний палеолит, а переход от древнего палео­лита к позднему, от неандертальского человека к человеку сов­ременного физического типа (Homo sapiens) явился вместе с тем переходом от первобытного стада к родовой общине.

Характеристика общественных отношений эпохи первобыт­ного стада очень трудна. Археологические и палеоантропологические остатки скудны и отрывочны, а среди примитивных. племен недавнего времени не известно ни одного, находившегося на данной ступени развития. В материалах по их этнографии приходится вскрывать пережитки более древних периодов об­щественного развития. Подобные пережитки в той или иной ме­ре имелись у многих племен и народов. Блестящие образцы та­кого именно подхода к материалам этнографии мы находим в произведениях основоположников марксизма-ленинизма, в пер­вую очередь в книге Энгельса «Происхождение семьи, частной; собственности и государства». Эпоха первобытного стада — глу­боко своеобразный, начальный этап развития первобытнообщин­ного строя, резко качественно отличный от всех последующих. Здесь еще не оформились древнейшие сколько-нибудь стаби­лизировавшиеся, сколько-нибудь ясно выраженные обществен­ные образования — род и племя, только вызревали предпосыл­ки их оформления. Можно предполагать, что именно из-за глу­бокого качественного своеобразия этого периода основополож­ники марксизма-ленинизма применяли к нему термин, связан­ный в значительной степени с животным миром,— «первобыт­ное стадо».

Материалы древнепалеолитических пещер, стоянок и место­нахождений освещают крайне примитивное, неустойчивое хозяйство самые первые этапы развития техники; они свидетельству­ют о том, что в процессе развития первобытного стада нельзя выделить обособленные, качественно отличные этапы, отделен­ные друг от друга более или менее резкими сдвигами, крутыми поворотами. Здесь был налицо один непрерывный процесс, за­ключавшийся в росте производительных сил, в увеличении влас­ти человека над природой. Древнейшее человечество, от которо­го до нас дошли древнепалеолитические памятники, жило от­дельными, обособленными первобытными стадами, бродившими по крайне редко заселенной территории с места на место в поисках охотничьей добычи и растительной пищи, укрывавши­мися от хищных животных и всецело зависящими от природы. Оседлость и искусственные жилища только начали возникать; обитание в таких жилищах чередовалось с постоянными пере­кочевками. Каждая группа вероятно, насчитывала 10—30 чело­век; кругозор ее был ограничен, едва ли она вступала в какие-либо постоянные отношения с другими подобными же группами. Труд, изготовление орудий, коллективное производство — основ­ное отличие этих первобытных человеческих групп от стад жи­вотных. Но следует учитывать качественное своеобразие древ­нейшего труда, еще очень примитивного. «Мы не будем рас­сматривать здесь первых животнообразных инстинктивных форм труда. Состояние общества, когда рабочий выступает на товарном рынке как продавец своей собственной рабочей силы, и то его уходящее в глубь первобытных времен состояние, ког­да человеческий труд еще не освободился от своей примитивной, инстинктивной формы, разделено огромным интервалом». По­ложение К. Маркса о «примитивном», «животнообразном» ха­рактере древнейшего труда хорошо иллюстрируется первобыт­ным характером древнепалеолитической (особенно олдувайской) техники, о котором говорилось выше, ее чрезвычайно медленным, порой почти незаметным (пачка I Олдувайского ущелья, пещера синантропов и Чжоукоудяне) развитием, возвращением челове­ка к старым формам орудий и вторичным отбрасыванием их, отсутствием стандартизации. Именно такие особенности древ­нейшей техники и ее развития были неизбежны при «животно­образных» формах труда в условиях постоянных перекочевок групп людей с места на место, распада и вымирания отдельных групп, отсутствия устойчивых межгрупповых связей. Эпоху первобытного стада характеризуют аморфность, недифференцированность общественных отношений, вероятно, отсутствие об­щинного домашнего хозяйства, яркими памятниками которого являются позднепалеолитические коллективные зимние жили­ща с их сложной планировкой.

Однако есть и другая сторона вопроса. Основные признаки первобытнообщинного строя уже налицо в первобытном стаде, хотя и находились в состоянии формирования. Было бы ошибочно преуменьшать принципиальные отличия древнепалеолитических людей, начиная с Homo habilis, от антропоидов. В то время как антропоиды кормились всегда на очень ограниченной тер­ритории, но вместе с тем не имели постоянных стойбищ, куда бы они регулярно возвращались, и ночевали каждый раз на новом месте, древнепалеолитические люди начиная с олдувайской эпо­хи бродили в поисках охотничьей добычи и растительной пищи на более обширных территориях, но часто возвращались на свой стойбища и приносили туда охотничью добычу. О широких рай­онах перекочевок древнепалеолитических людей по сравнению с антропоидами свидетельствуют находки при раскопках стоя­нок и пещер древнего палеолита отдельных камней, принесенных за несколько десятков километров. О том, что они периоди­чески возвращались на свои стойбища, свидетельствуют раскоп­ки поселений, которые были заселены людьми (с перерывами) в течение долгого времени. По убедительному предположению С. Уошбарна, расширению ареалов перекочевок древнейших лю­дей в значительной степени способствовало возникновение и распространение у них охотничьего хозяйства. По мере разви­тия систематической охоты, становившейся постоянным элемен­том хозяйства, дичь, спасаясь от преследования, начинала убегать из районов обитания человека. Это вынуждало людей, пресле­дуя дичь, выходить за первоначальные границы, в пределах ко­торых они кочевали.

С другой стороны, показательны факты, отмеченные А. П. Ок­ладниковым При раскопках грота Тешик-Таш. Неандертальцы, убивая горных козлов, съедали на месте лишь незначительную часть туши. Самые же лучшие, мясистые части добытого живот­ного приносились в пещеру. Вряд ли одна забота о собственном пропитании заставляла первобытных охотников брать на себя нелегкий труд переноски этого груза, быть может, на довольно далекие расстояния. Вероятно, тут играло роль естественно вырос­шее внутри первобытного коллектива чувство солидарности и взаимной помощи [Окладников, 1949]. Подобные наблюдений сделаны и на других мустьерских стоянках. Эти факты показы­вают одну из форм осуществления уравнительного распределения внутри первобытного стада. С ними следует сопоставить находку Р. Солецким в мустьерском слое пещеры Шанидар скелета взрос­лого неандертальца, у которого при жизни в не очень молодом возрасте правая рука была ампутирована по локоть [Коробков, 1963; Solecki, 1971]. Человек выздоровел после этой серьезной операции и продолжал жить в своем коллективе, что, разуме­ется, не было бы возможно без развитой внутри групп неандер­тальцев взаимопомощи.

Борьба человека с природой была на этой ступени развития исключительно тяжелой и суровой. Уровень развития производи­тельных сил являлся еще столь низким, способы добывания пищи еще столь ненадежными, что частое голодание, а вместе с тем и огромная смертность оказывались неизбежными. Следу­ет отметить еще один момент, на который обращает внимание Д. Г. Рохлин. Съедобность или несъедобность тех или иных час­тей животных и растений устанавливалась древнейшими людь­ми нередко на горьком опыте. Каждая попытка расширить ассор­тимент продуктов питания могла сопровождаться печальными последствиями, в частности гибелью [Рохлин, 1965]. Исследова­ния французского антрополога А. Валлуа и советского антропо­лога В.П.Алексеева показывают, как низка была средняя продол­жительность жизни древнейших людей, как велика была тогда смертность, особенно в детском возрасте [Vallois, 1961; Алексе­ев, 1972]. Из 22 синантропов, черепа которых дошли до нас и были изучены, 68.2% умерли в возрасте до 14 лет, 13.6%—в возрасте 15—30 лет, 13.6%—в возрасте 40—50 лет и только один человек — 4.6%—умер в возрасте 50—60 лет. Из 39 не­андертальцев, черепа которых дошли до нас и были изучены, 38.5% умерли в возрасте до 11 лет, 10.3%—в возрасте 12— 20 лет, 15.4%—в возрасте 21—30 лет, 25.6%— в возрасте 31 — 40 лет, 7.7%—в возрасте 41-—50 лет и только один человек— 2.5% — умер в возрасте 51—60 лет. Что же касается позднепалеолитических людей, то теперь можно считать установленным, что продолжительность их жизни в среднем не превосходила продолжительность жизни неандертальцев и архантропов. Разумеется, эти цифры являются приблизительными, как дан­ные любого выборочного обследования, но они отражают огром­ную смертность людей древнего каменного века. Средняя про­должительность жизни палеолитических и неолитических людей с учетом детской смертности, т. е. средняя длительность поколе­ния, лишь немного превышала 20 лет. Люди каменного века умирали, едва успев оставить потомство.

Говоря о большой смертности древнейших людей, необходи­мо также отметить, что в те эпохи особенно велика была смерт­ность женщин. Большинство их умирало в возрасте До 30 лет. Почти все неандертальцы и позднепалеолитические люди, до­жившие до 40 лет,— это мужчины. Особенно ощутимо стала преобладать женская смертность над мужской в мезолите, нео­лите и в эпоху бронзы. Более ранняя смертность женщин в пер­вобытные времена, вероятно, была обусловлена беременностью и родами, а также гораздо более длительным (по сравнению с отправляющимися в охотничьи экспедиции мужчинами) пребы­ванием в антисанитарных жилищах и поселках (теснота, темно­та, сквозняки, гниющие отбросы). Последнее обстоятельство объясняет и то, почему преобладание женской смертности над мужской было меньше заметно в древнем палеолите, когда оседлость только начинала возникать и развиваться.

В результате столь большой смертности и столь малой про­должительности жизни древнейших людей контакты между сме­няющими друг друга поколениями, периоды совместной жизни смежных поколений были очень короткими. Но те из древнейших людей, которым удалось выжить в крайне суровой борьбе, отличались очень сильным телосложением. Характерно, что архантропы, неандертальцы, как и сменившие их позднепалеолитические люди, страдали почти исключительно травматически­ми повреждениями и ревматизмом. Многих болезней, которым были подвержены люди более поздних эпох, например туберку­лез, сифилис, да и кариес зубов, они не знали. В пище палеоли­тических людей присутствовало почти столь же мало раздра­жителей, портящих зубы, как и в пище хищников. Грубая пища укрепляла зубы, десны и челюсти: обеспечивала постоянный и многообразный массаж десен, гимнастику для зубов, челюстей и жевательной мускулатуры [Рохлин, 1965]. Интересно также полное отсутствие признаков рахита на скелетах молодых и взрослых палеолитических людей. Видимо, в раннем детстве они питались пищей, достаточно богатой витаминами [Vallois, 1961].

Крайне тяжелые условия существования палеолитического человека, голодовки влекли за собой в отдельных случаях лю­доедство. Уже упоминалась (с. 120) пещера Крапина в Югосла­вии, где найдены раздробленные кости неандертальцев. Людо­едство продолжало встречаться и в позднем палеолите.

Приведенные факты хорошо иллюстрируют слова В. И. Ле­нина: «Что первобытный человек получал необходимое, как сво­бодный подарок природы, — это глупая побасенка... Никакого золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой».⁷

С большой смертностью было связано крайне медленное уве­личение численности человечества. Население было еще очень редким. Французские археологи и антропологи полагают, что на территории Франции жило не более 60 тыс. неандертальцев. Высказывается также предположение, что общее население зем­ного шара в мустьерскую эпоху не превышало 1 млн. человек [Deevey, I960]. Разумеется, подобные подсчеты, как справедли­во указывает В. П. Алексеев [1975], не основаны ни на каких твердых данных и носят интуитивный характер.

Сплочению выделившихся из животного состояния человече­ских коллективов способствовала речь, важнейшее средство общения и передачи информации, а также накопленного опыта.

Мышление возникло у древнейших людей одновременно с речью и было с ней неразрывно связано. Так же как и речь, мышление в своем возникновении и развитии было непосредст­венно связано с трудом. В процессе трудовой практики человек все более и более овладевал окружающей природой, все лучше по­знавал окружающее.

Можно предполагать, что очень медленно и постепенно внут­ри  первобытного  стада   развивалось  простейшее,  естественное разделение труда в зависимости от особенностей пола. Перво­начально мужчины и женщины, по-видимому, занимались одним и тем же трудом, в равной мере участвовали в охоте и собира­тельстве. Но в мустьерскую эпоху внутри первобытного стада охота постепенно начинала сосредоточиваться в руках мужчин, в  то  время   как собирательство  целиком  оставалось  в  руках женщин.

П. П. Ефименко [1953] развил предположение о том, что су­ществование в мустьерскую эпоху двух важнейших категорий орудий (как теперь установлено, каждая из них в свою очередь включает ряд дробных типов)— скребел и остроконечников — является показателем развивавшегося разделения труда между полами.

По аналогии с австралийцами и эскимосами XIX в., находив­шимися, правда, на значительно более высокой ступени разви­тия, чем люди мустьерской эпохи, П. П. Ефименко высказал мысль, что мустьерские скребла были женскими ножами, слу­жившими для обработки продуктов охоты и собирательства, в то время как мустьерские остроконечники — это мужское оружие — наконечники копий, кинжалов, ножей.

В первобытном стаде даже в более позднюю эпоху его развития имелось немало пережитков звериного, вероятно, не только в отношениях между отдельными людскими группами, но и внутри каждой группы. Дикий животный эгоизм еще время от времени прорывался сквозь отношения первобытнообщинного строя. Ха­рактерно, что один из черепов питекантропов, принадлежащий мужчине, имеет пролом, видимо сделанный крупным каменным орудием. На некоторых черепах синантропов заметны признаки насильственной смерти. Многочисленные следы тяжелых ране­нии, нанесенных камнем или дубиной, отмечены на головах палеонтропов, например на четырех черепах с Явы (нгандонгцы), на черепах из Эрингсдорфа (ГДР) — один из последних имеет в области над орбитами следы действия острым орудием,— из Палестины и из пещеры Шанидар. К этим фактам привлекает внимание Я. Я. Рогинский [1947]. Кармельский неандерталец (Палестина) был тяжело ранен деревянным копьем в бедро (см. выше, с. 113).

Даваемая здесь характеристика первобытного стада являет­ся в значительной степени негативной: аморфность, недифференцированность, отсутствие. Но люди этой эпохи обладали трудом и речью, изготовляли каменные и деревянные орудия, коллек­тивно охотились на разнообразных животных и собирали расти­тельную пищу, имели стойбища, на которые периодически возвра­щались. Они крайне медленно совершенствовали свои орудия, способы добывания пищи, начинали сооружать искусственные жилища, овладевали огнем. За этим скрывается длительный процесс развития первобытного общества, переход к более слож-ным формам первобытнообщинных отношений.

Необходимо учитывать сложность процесса перехода от животного к человеку. На начальном этапе развития первобытного общества, в эпоху первобытного стада, сохранялось еще немало пережитков животного состояния. Характернейшим является то, что в эту эпоху в отличие от всех последующих меня­лись не только техника, орудия, хозяйственные отношения, но и сам физический тип человека; при этом в формировании физи­ческого типа человека большую роль играли биологические фак­торы: приспособление к среде, отбор, содействовавший этому при­способлению.

Огромные исторические эпохи отделяют нас, современных лю­дей, от кроманьонцев и других представителей человечества вто­рой половины древнего каменного века. А между тем физичес­кий тип человека на протяжении этих эпох, наполненных огром­ным историческим содержанием, не подвергся сколько-нибудь существенным изменениям. По своему физическому строению позднепалеолитические люди не больше отличались от совре­менных людей, чем человеческие расы наших дней различаются между собой.

Различий между древним и поздним палеолитом было не­сравненно меньше, чем между поздним палеолитом и XX веком. Ведь и первая, и вторая половины древнего каменного века со­ответствуют определенным, и притом довольно ранним этапам одного и того же первобытнообщинного строя. Однако различия в физическом типе человека той и другой эпохи очень велики. Если позднепалеолитический человек своим физическим строе­нием существенно не отличается от современных людей, то физи­ческое строение неандертальца не может быть приравнено к физическому строению ни одной современной человеческой расы.

Примитивное физическое строение питекантропа, синантропа, неандертальца ограничивало трудовые способности, тормозило развитие техники. В процессе общественного труда их физичес­кое строение менялось. И лишь при переходе к позднему палео­литу возник подготовленный миллионами лет предыдущего раз­вития тип человека, строение которого давало возможность не только изготовить кремневый нож, но и управлять электростан­цией, а также не ставило препятствий для дальнейшего безгра­ничного развития техники и культуры. В позднем палеолите и в последующие эпохи человек, воздействуя на окружающую при­роду, изменял и свою собственную — это заключалось в выработ­ке новых рефлексов, новых навыков труда, новой культуры; строение человеческих костей, мускулов, их взаимосвязанность, строение человеческого мозга оставались в отличие от эпохи первобытного стада неизменными. Данные факты показывают глубокое своеобразие начального этапа первобытного общества, когда у людей сохранялось еще много непреодоленных пережит­ков их животного прошлого.

Проблемы древнейших форм семейных отношений служат предметом горячих дискуссий в литературе по истории первобытного общества и на современном уровне наших знаний» не могут считаться окончательно решенными [см.: Бромлей, Пер­ший, 1972; Першиц, Монгайт, Алексеев, 1974], Автор данной книги примыкает к, тем исследователям [Семенов, 1974], которые считают, что положение Ф. Энгельса об отсутствии в начале человеческой истории оформившейся семьи и о господстве тогда беспорядочных половых отношений выдержало испытание вре­менем.

Можно предполагать, что на ранних этапах развития перво­бытного стада не было каких-либо брачных запретов, каких-ли­бо позитивных социальных норм, регулирующих половые отно­шения. Допускалось брачное общение как между братьями и сестрами, так и между родителями и детьми. Но неупорядоченные брачные отношения не исключали существования временных и постоянных брачных пар, возникавших и распадавшихся в зави­симости от желаний как той, так и другой стороны. Никаких, социальных норм, которые бы регулировали образование и рас­пад подобных брачных пар, не было.

Такое состояние не сохранилось ни у одного из современных: племен, но оно восстанавливается по слабым пережиткам, отме­ченным у многих племен и народов. Ф. Энгельс, полемизируя с К. Каутским, писал: «С такой же достоверностью, как там, где земля при принудительном переделе периодически вновь возвра­щается в общее владение, можно сделать заключение о прежней полной общности земли,— с такой же достоверностью можно, по-моему мнению, заключать о первобытной общности женщин повсюду, где женщины периодически возвращаются — реально или символически — в состояние общности. А это происходит не только у Ваших обитателей полуострова Калифорнии, но — либо реально, либо символически — также и у очень многих других индейских племен, кроме того, у финикийцев, вавилонян, индий­цев, славян, кельтов,— следовательно, было давным-давно ипри­том широко распространено,— и целиком опровергает психоло­гический аргумент ревности».

Формы группового брака, сохранявшиеся до недавнего време­ни у некоторых племен, сопровождались своеобразными и слож­ными условиями, что с необходимостью указывает на предшест­вующий им период неупорядоченных половых отношений, соот­ветствующий древнейшему этапу истории человечества.

Из такого первобытного состояния неупорядоченных половых отношений, вероятно, еще на ступени древнего палеолита (быть может, в мустьерскую эпоху) стал постепенно возникать группо­вой брак. Как известно, основные положения о групповом бра­ке, сменившемся позднее парной семьей, развиты в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и в других его произведениях и основываются в большой мере на исследованиях прогрессивного американского этнографа и социолога прошлого века Л. Моргана [1934]. В про­тивовес ученым, предполагающим существование парной семьи на протяжении всего палеолита, начиная с олдувайской эпохи, мы опять-таки считаем в согласии со значительной частью советских исследователей [Бромлей, Першиц, 1972; Першиц, Монтайт, Алексеев, 1974; Семенов, 1974], что эти основные положе­ния Энгельса на современном уровне науки не могут быть отбро­шены в качестве устарелых.

О групповом  браке как о закономерной ступени  развития первобытной семьи свидетельствуют довольно  широко  распро­страненные пережитки  групповых  брачных  отношений,  сохра­нявшиеся у ряда  племен и народов  иногда  вплоть до XIX в. и описанные многими историками, путешественниками и этногра­фами. Наличие в прошлом группового брака помогает также восстановить метод реконструкции исчезнувших форм семьи на основании изучения систем родства. Семья развивается значи­тельно быстрее, чем системы родства, которые лишь через дол­гие промежутки  времени регистрируют прогресс, проделанный семьей. В результате у многих племен и народов системы родст­ва не соответствуют существующим у них формам семьи и отра­жают формы семьи, давно пережитые этими народами. Речь идет о классификационных системах  родства,  различающих не от­дельных родственников, а их группы. Так, например, у североаме­риканских индейцев, ирокезов, в XIX в. была парная семья, од­нако ирокез называл своими сыновьями и дочерьми не только своих детей, но и детей своих братьев, а они называли его отцом. Точно так же и ирокезка называла своими детьми и детей своих сестер, а они ее называли матерью. Таким образом, система род­ства ирокезов (так называемая тураноганованская) свидетельст­вовала о существовании у них в прошлом группового брака, при котором целые группы мужчин и женщин находились в брачном общении и имели общих детей.    Сходные    классификационные системы родства описаны у ряда других племен.

Групповой брак ни в какой мере не исключал брачных пар, правда легко расторжимых. Более того, можно предполагать. судя по сравнительному энтографическому материалу, что преобладали именно такие брачные пары, имевшие в то же время право на групповое брачное общение, осуществлявшееся лишь в отдельных случаях.

Очень немногое можно сказать об общественных пред­ставлениях эпохи первобытного стада. Здесь сказывается исклю­чительная древность этого времени и скудость дошедших до нас источников.

К. Маркс и Ф. Энгельс, характеризуя древнейшее стадное дознание, указывали, что оно является прежде всего осознанием ближайшей, чувственно воспринимаемой среды и осознанием ограниченной связи с другими лицами и вещами, находившимися вне начинающего сознавать себя индивида. В то же время оно — осознание природы, которая первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к ко­торой люди относятся совершенно по животному и власти ко­торой они подчиняются, как скот.

В эту эпоху идеи, представления людей об окружающем мире определялись их бессилием перед природой — низким уровнем экономического развития. Люди еще не имели сколько-нибудь отчетливых и полных представлений о себе и о том, что их окру­жало. Первоначально зарождалось только сознание отдельных практических, полезных действий.

Проблемы первобытного стада, как мы уже неодно­кратно отмечали, особенно оживленно дискутируются в совре­менной науке. Даже среди советских исследователей, в равной мере стоящих на позициях марксизма-ленинизма, налицо серьез­ные разногласия по некоторым относящимся сюда очень важным вопросам. В советской науке о первобытном обществе за пос­ледние 15—20 лет произошел коренной пересмотр ряда положе­ний, еще сравнительно недавно считавшихся общепризнанны­ми. Многое оказывается шатким, спорным, еще недостаточно устоявшимся. В заключении настоящей главы кратко остано­вимся на некоторых из спорных положений.

Начну с теории двух скачков, создателями и сторонниками ко­торой является ряд советских антропологов и философов [Рогинский, 1977; Якимов, 1967; Семенов, 1966]. Согласно этой теории, в эволюции человека необходимо выделить два узловых пункта, два переломных момента. Первый скачок, отмеченный началом изготовления орудий, соответствует переходу от ископаемых че­ловекообразных обезьян к древнейшим людям. Второй скачок меньшего значения, соответствует переходу, от неандертальцев к людям современного физического типа. Этот скачок произошел на грани древнего и позднего палеолита. Социальные законо­мерности, появившиеся в зачаточном виде вместе с древнейши­ми людьми, приобрели действительно господствующее значение в жизни человеческих коллективов только при переходе к позд­нему палеолиту. Таким образом, стадия питекантропов и неан­дертальцев, древний палеолит, эпоха первобытного стада, была периодом формирования человека и человеческого общества. С переходом к позднему палеолиту и с возникновением Homo sapiens начался продолжающийся до настоящего времени период готового, сложившегося человеческого общества. Только тогда, согласно взглядам некоторых сторонников теории двух скачков, возникла первая в человеческой истории общественно-экономи­ческая формация, первобытнообщинный строй. Первобытное же стадо предшествовало этой общественно-экономической фор­мации.

Одним из важнейших аргументов в пользу отделения эпохи первобытного стада от всей последующей истории человечества сторонники теории двух скачков считают тот бесспорный факт, что в древнем палеолите относительно небольшие прогрессивные изменения в культуре сопровождались чрезвычайно значитель­ными переменами морфологической структуры питекантропов и неандертальцев. Таким образом, в развитии последних большую роль еще играл естественный отбор, вообще биологические закономерности. После перехода к позднему палеолиту и возни­кновения Homo sapiens наблюдается противоположная картина: гигантский по своим масштабам культурный прогресс при отно­сительной устойчивости строения организма самих людей; опре­деляющее значение получили социальные законы развития лю­дей. Качественная грань, отделяющая первобытное стадо от первобытнообщинного строя, не только не менее глубока, чем рубежи между общественно-экономическими формациями, но и несравненно более значительна, ибо она отделяет формирую­щееся общество от готового общества.

 По поводу теории двух скачков можно отметить следующее. Трактовка перехода от животного к человеку, от стада живот­ных к человеческому обществу как величайшего скачка, разде­ляющего два качественно, принципиально различных состояния, является бесспорной. С такой трактовкой согласны все советские исследователи. Но многие из них отрицают наличие качествен­ного сдвига, скачка, разделяющего древний и поздний палеолит, а также отрицают глубокое своеобразие первобытного стада, от­деляющее его от всех последующих этапов первобытной исто­рий. Автор настоящей книги стоит на несколько иных позициях. Он согласен со. сторонниками теории двух скачков, когда они синхронизируют этап первобытного стада с древним палеоли­том, подчеркивают глубокое качественное своеобразие этой эпохи и трактуют переход от древнего к позднему палеолиту, от первобытного стада к родовой общине как скачок. Однако он рассматривает первобытное стадо в качестве начального этапа развития первобытнообщинного строя и полагает, что с появле­нием. Homo habilis и олдувайской техники начинается история человеческого общества. Скачок несравненно меньшего значе­ния, отделяющий древний палеолит от позднего, разделял два этапа   одной,  первобытнообщинной  общественно-экономической формации.

Разумеется, всюду здесь скачок понимается не как мгновен­ное событие, а в философском смысле слова, как переход от од­ного качества к другому. Предпосылки такого скачка постепен­но вызревали в предшествующую зону.

С этой дискуссией тесно связаны споры о том, в какую архео­логическую эпоху совершился переход от первобытного стада к родовой общине. Археологические открытия последних 20 лет значительно изменили наши представления о древнем палеолите, в частности о технике, образе жизни, хозяйстве людей средне-, позднеашельской  и  мустьерской  эпох. Оказалось,  что уровень развития их культуры был гораздо более высоким, чем  пред­ставляли раньше. Относительная сложность и развитость куль­туры и хозяйства, вероятно, в какой-то мере отражают услож­нение социальной организации общества. В связи с новыми от­крытиями и возникшими в их результате новыми представления­ми  некоторые советские археологи, специально  занимающиеся проблемами  древнего  палеолита,  считают  невозможным   гово­рить о  первобытном  стаде в  применении  к  мустье  и  даже  к позднему и среднему ашелю [Черныш, 1965; Любин, 1970, и др.]. Они  признают необходимым опустить верхнюю границу эпохи первобытного стада в древнее мустье и даже в древний ашель. Но вместе с тем  по-прежнему остается  бесспорным, что только в течение древнего палеолита в отличие от всех последующих эпох происходили  значительные  изменения   морфологической  струк­туры самого человека. Это, по нашему мнению, свидетельствует в пользу расшифровки древнего палеолита как особой, качест­венно своеобразной эпохи  первобытной  истории.  Впрочем,  пе­реход от древнего палеолита к позднему, от первобытного стада к родовой  общине нельзя  понимать  схематически, упрощенно. В мустьерскую эпоху медленно, постепенно, в разных формах вызревали элементы позднепалеолитической техники и культуры. Точно так же в первобытном стаде вызревали элементы родово­го строя. Мустьерская эпоха, как теперь становится все более и более ясно, не была отделена от позднего палеолита непрохо­димой гранью. Здесь шел сложный процесс длительного вызре­вания предпосылок перехода к следующему состоянию.

[:ua]Пізній палеоліт[:ru]Поздний палеолит[:en]Late Palaeolithic

Мустьерская археологическая эпоха сменилась позд­ним (или верхним) палеолитом, возраст которого примерно 35— 10 тыс. лет назад. Переход к позднему палеолиту выразился в очень важных изменениях в технике, формах хозяйства, образе жизни, общественных отношениях, идеологии, в самом физичес­ком типе человека. Остановимся сначала на изменениях в об­ласти техники обработки камня.

В позднем палеолите широкое, массивное, дисковидное ядрище (нуклеус) мустьерского времени сменилось хорошо ограненным, вытянутым ядрищем призматических очертаний (рис. 44, 1). От него откалывались уже не широкие отщепы, а узкие удли­ненные кремневые пластины с правильным параллельным огранением. Эти пластины имели острые прямые края. Многие из них. без всякой вторичной обработки (ретуши) использовались для резания и скобления. Часть же превращалась с помощью ретуши и сколов в разнообразные, хорошо выраженные изделия (рис. 44, 2—22). Функции резания, пиления, скобления, долбления, прока­лывания того или иного материала теперь в гораздо большей степени, чем в древнем палеолите, разделились между различ­ными орудиями.

Пластины иногда откалывались от призматического ядрища. с помощью каменного отбойника. Отделение их могло произво­диться и костяными отбойниками, подобными тем, которые употреблялись коряками еще в XIX в. При откалывании пластин использовался и посредник — продолговатый заостренный кусок. кости, который упирали в ядрище и по которому ударяли камен­ным отбойником. Так отбивали камень в XVIII—XIX вв. многие-племена североамериканских индейцев. Некоторые группы позднепалеолитических людей, жившие в южных широтах по мор­ским берегам, могли оббивать ядрища и с помощью твердых раковин, употреблявшихся в качестве отбойника.

Н. Н. Миклухо-Маклай следующим образом описывал оббивку обсидиана обитателями островов Адмиралтейства (к северу от Новой Гвинеи), которые славились своим искусством в этой области и своими прекрасными обсидиановыми клинками: «Взяв большой кусок обсидиана в руки, я захотел попробовать, легко ли получить подобный осколок и сумею ли я отколоть его сам. Однако же, как ни пробовал, как ни вертел камень, я не отколол ни одного сколько-нибудь годного осколка. Туземцы смеялись, а я должен был сознаться, что не умею отколоть и, передав кусок обсидиана одному из них, стал смотреть, как он приступит к де­лу. Он встал, подошел к морскому берегу и поднял небольшую раковину; присев затем снова около меня, он положил обсидиан на подошву левой ноги так, что гладкая и широкая поверхность камня приходилась наверху. При втором или третьем легком ударе плоской стороной принесенной раковины отскочило нес­колько осколков, совершенно подобных виденным. Выбирая раз­ные стороны и края большого куска обсидиана и ударяя ракови­ной с разной силой но всегда слегка, он получал осколки раз­личной формы — то узкие, то широкие» [1950, с. 275].

Однако чаще всего кремневые пластины отделялись не-с помощью удара, а с помощью сильного нажима на край ядри­ща костяным или каменным отжимником. У некоторых племен индейцев Северной Америки еще в XIX в. это делалось следую­щим образом. Ядрище лежало на земле и придерживалось но­гами. Сверху на него давили отжимником, привязанным к концу длинной палки; в эту палку работающий упирался обеими ру­ками и грудью (рис. 44, 16).

В позднем палеолите наряду с оббивкой камня распростра­нился и новый, весьма совершенный для этого времени техни­ческий прием — отжимная ретушь. О ее существовании свиде­тельствуют прекрасные, так называемые солютрейские кремне­вые наконечники копий, имеющие правильную листовидную фор­му (рис. 44, 9, 10), очень тонкие и тщательно отретушированные с обеих поверхностей. Выщербинки, получившиеся в результате ретуширования, плоские и длинные; они сплошь покрывают по­верхность орудия, а не сосредоточены лишь у краев. Такая ре­тушь, как свидетельствуют многочисленные этнографические на­блюдения, могла получиться лишь в результате нажима.

Этот способ обработки камня можно представить из имеюще­гося описания изготовления наконечников копий коренным насе­лением Западной Австралии еще в конце XIX в. От кварцитового ядрища ударом каменного отбойника, тесла или костяного долота откалывали отщеп треугольных очертаний. Брали его в левую руку и оббивали со всех сторон каменным молоточком. После такой предварительной формовки приступали к отделке краев. Это было очень трудное занятие, требовавшее терпения и длительного времени. Большой кусок камня служил рабочим столом или наковальней. В качестве подстилки использовали два-три слоя коры. Австралиец садился перед камнем. Пальца­ми левой руки он брал наконечник, прижимая его одним краем к наковальне; в правой руке он держал отжимник — короткую заостренную палочку из кости кенгуру или эму — и, надавив острым концом  отжимника  на  край наконечника, отделял от последнего тонкие чешуйки кварцита. По мере повторения таких действий отжимник постепенно передвигался от основания к острию Наконечника. Затем наконечник переворачивался на другую сторону, и работа возобновлялась. Время от времени австралиец натачивал конец костяного отжимника на куске базальта, иногда натачивал на базальте и сам наконечник. В процессе работы острие нередко ломалось, когда наконечник был ужа готов, и все приходилось начинать снова.

Отжимная ретушь была в XIX в. широко распространена и V других племен, сохранивших в своем быту каменные орудия. Есть ее описание у эскимосов, североамериканских индейцев, огнеземельцев. Эскимосы, изготовляя наконечники копий и стрел, кусок кремня раскалывали отбойником, а затем получившиеся таким образом отщепы тщательно обрабатывали отжимником. Отжимник состоял из двух частей: рукоятки из моржового клыка и крепко привязанной к ее концу заостренной палочки из твер­дой кости или рога. Употреблялся он следующим образом. На левую руку для предохранения ее от повреждения клали ку­сок кожи. Обрабатываемый отщеп захватывали этой рукой и крепко держали пальцами. Отжимник брали в правую руку и надавливали им вдоль края отщепа, делая 30—40 нажимов в минуту. Подобным же способом индейцы Северной Америки из­готовляли свои наконечники копий и стрел из кварца, обсидиана, яшмы, кремня и других пород камня. У некоторых индейских пле­мен изготовление такого наконечника занимало всего 25—40 мин,

Считается общепризнанным, что шлифовка камня возникла я распространилась только в неолите. Однако это не совсем вер­но. Не говоря уже о том, что в позднем палеолите развились латачивание и шлифовка кости, здесь зародились также ната­чивание и шлифовка камня. В позднепалеолитических поселени­ях Костенки IV на Дону, Молодова V на Днестре, Виллендорф в Австралии, Буреть на Ангаре найдены небольшие шлифован­ные диски из камня. Но примеры шлифовки камня в позднем палеолите исключительно редки. Шлифовка камня не играла сколько-нибудь существенной роли в технике того времени.

В позднем палеолите возникло также сверление, применяв­шееся по преимуществу к кости, но иногда и к камню. Тем самым был практически открыт принцип ротационного вращательного движения, лежащий в основе ворота, блока и, главное, колеса. Без колеса, как и без огня, не была бы возможна вся наша сов­ременная техника и культура.

В качестве материала для изготовления орудий первобытные люди наряду с камнем широко использовали кости убитых на охоте животных. Кость была ценна благодаря ее твердости, вязкости, упругости и сравнительной легкости обработки. Но обработка кости распространилась не сразу. В древнем палеоли­те она развита еще слабо. Костяных изделий было немного. И они являлись очень примитивными. Широко же распространи­лись разнообразные орудия из кости, рога и бивня мамонта только в позднем палеолите. Это, вероятно, было связано с раз­витием охотничьего хозяйства, а также с общим ростом трудо­вых навыков и трудового опыта. Кость представляет собой про­дукт охоты, и степень ее освоения в первобытной технике явля­ется одним из показателей высоты развития охотничьего хозяй­ства. В то же время обработка кости у различных групп перво­бытных охотников практиковалась очень неравномерно. Больше всего она была распространена у обитателей северных приледниковых тундр и холодных степей, не имевших в доста­точном количестве дерева для своих хозяйственных надобностей. У позднепалеолитических обитателей тропико-экваториального пространства она была развита в значительно меньшей степени. Там кость, да и кремень заменялись твердыми породами дерева, и особенно бамбуком. Стебли бамбука очень прочны, тверды, содержат много кремнезема. Они сравнительно легко раскалы­вались, давая при этом твердые острые обломки и лучинки, ко­торые могли успешно заменять костяные и кремневые наконеч­ники копий и дротиков, а также другие орудия из кости и кремня.

Палеолитические орудия из бамбука, как и подавляющее большинство деревянных, не дошли до нас. В результате палео­литическая техника тропических стран при сравнении с палео­литической техникой Сибири и Европы выглядит более бедной, чем она была в действительности. Показательно, что в XIX в. эскимосы и многочисленные племена северо-востока Сибири из­готовляли разнообразные орудия и оружие из кости, ископае­мых бивней мамонта, рога северного оленя и клыков моржа, тогда как у тасманийцев, австралийцев, охотничьих племен Ин­докитая и Индонезии, бушменов Южной Африки обработка кос­ти была развита очень слабо.

Один из важнейших технических приемов, которым обраба­тывались кость и рог,— резание, вероятно, первоначально возник при обработке дерева, при изготовлении деревянных орудий. Есть все основания предполагать, что в позднем палеолите тех­ника обработки дерева также усовершенствовалась, а примене­ние его стало более разнообразным.

У австралийских племен XIX в. дерево служило для изготов­ления копий, копьеметалок, дубин, бумерангов, копательных па­лок, снарядов для добывания огня, рыболовных крючков, коры­тец, лодок-однодеревок, рукояток топоров, тесел и ножей. Приемы обработки дерева у австралийцев были довольно разнообраз­ны. Простая дубина изготовлялась перед охотой с помощью топора и тесла из подходящего сука дерева; она подвергалась лишь очень незначительной обработке и поэтому была обычно кривой и неровной. После охоты ее выбрасывали или же сжи­гали в костре. Иначе делался бумеранг — своеобразная плоская и изогнутая метательная дубина, одно из искуснейших орудий 'австралийцев. Для изготовления бумеранга отрубали кусок твердого дерева с подходящим изгибом. Топором с него снима­ли кору. Кусок дерева клали на землю и, плотно придерживая ногой, резали, а потом скоблили каменным теслом. Отделывали бумеранг каменным скребком, после чего шлифовали на шлифо­вальном камне. Когда бумеранг становился совершенно гладким, на его поверхность каменным сверлом наносили узор. Затем бу­меранг клали на несколько недель в воду, на несколько дней — в песок, нагревали на огне и, наконец, обмазывали жиром, чтобы предохранить от раскалывания. Только после этого бумеранг был готов. Дерево для древка копья австралийцы отрубали с помощью топора, обрабатывали каменными теслами и скребка­ми, скребками из раковин и подшлифовывали на шлифовальном камне. Если копье было целиком из дерева, то его острие для большей твердости закаляли на огне; иногда древко копья дела­ли составным — из древесных пород различной твердости и веса. Подобным же способом обрабатывали рукоятки топоров. Для того чтобы размягчить и согнуть прут, служивший рукояткой, его помещали в тлеющий огонь или в горячую воду.

Можно предполагать, что технические приемы, которые упо­треблялись в позднем палеолите при обработке дерева, во мно­гом напоминали описанные приемы, бытовавшие еще в XIX в. у австралийцев.

В древнем каменном веке общественное разделение труда отсутствовало. Постепенно развивалось только естественное разделение труда по полу и возрасту. Отсутствовали ремеслен­ники, специально занимавшиеся изготовлением каких-либо изде­лий для обмена, для продажи. Техника и хозяйство были еще столь примитивны, что каждый член первобытной общины умел в равной степени охотиться, ловить рыбу, собирать растительную пищу, изготовлять необходимые каменные, деревянные, костя­ные орудия, обрабатывать шкуры, сооружать первобытные жилища. Сравнительный этнографический материал, относящийся к XVIII — XIX вв., показывает, что у первобытных охотничьих племен в области изготовления орудий существовало только ес­тественное разделение труда по полу и возрасту. Обычно камен­ные орудия (как и оружие) делались взрослыми мужчинами; это относилось даже к орудиям женского труда — женским ножам, скребкам. У тех племен, где обработка камня достигала относи­тельно высокого совершенства и овладение ею требовало значи­тельного опыта и сноровки, изготовлением каменных орудий за­нимались наиболее опытные мужчины, иногда старики. Это можно было наблюдать у обитателей островов Адмиралтейства и у австралийцев.

Как уже указывалось, при переходе от древнего к позднему палеолиту одновременно с усовершенствованием техники раскалы­вания и обработки кремня появились разнообразные кремневые орудия, изготовленные из удлиненных пластинок. Типов орудий насчитывалось свыше 100. Назовем важнейшие их группы: резцы, имевшие на конце лезвие, напоминавшее долото или стамеску, и служившие для обработки кости (рис. 44, 2); скребки с полукру­глым, тщательно отретушированным лезвием, приспособленным главным образом для скобления шкур (рис. 44, 3—5); проколки, служившие для сверления дерева и кости, для прокалывания шкур (рис. 44, 8); острия, употреблявшиеся для прокалывания и резания, наподобие ножей (рис. 44, 6). Из кремня изготовляли наконечники копий и дротиков (лук и стрелы, видимо, распрост­ранились позднее, при переходе к мезолиту). К ним относятся упоминавшиеся выше солютрейские наконечники, сплошь обра­ботанные отжимной ретушью, а также наконечники с черешком и с выемкой, имевшие с края выступы — зубцы, препятствовав­шие извлечению копья из раны (рис. 44, 11). В позднем палеолите стали появляться также вкладышевые наконечники (рис. 44, 14, 15). Они состояли из деревянного или костяного заостренно­го стержня с более или менее глубокими продольными щелями (пазами), в которых с помощью смолы закреплялись друг за другом узкие кремневые пластинки или острия, служившие зуб­цами. Иногда кремневые вкладыши не вставляли в наконечники копий, а оснащали ими пилы и ножи. Впрочем, вкладышевая техника особенно широко распространилась позднее, в мезоли­те, когда появились миниатюрные кремневые вкладыши геомет­рических очертаний, так называемые микролиты, а также в нео­лите. В новом каменном веке развивались и рубящие орудия — шлифованные каменные топоры, закреплявшиеся в деревянных рукоятках. Но первые каменные топоры, обработанные еще не шлифовкой, а оббивкой и ретушью, изредка находят при рас­копках позднепалеолитических поселений. Они служили для обработки кости и дерева. Наконец, среди позднепалеолитиче­ских кремневых изделий, особенно начальных этапов позднего палеолита, встречаются серии переживающих с древнего па­леолита изделий мустьерских типов.

Костяные орудия позднего палеолита не менее разнообразны, чем каменные (рис. 45, 46). В позднем палеолите возникло и до­стигло высокого развития изобразительное искусство, и многие позднепалеолитические костяные предметы украшены гравиро­ванными, а иногда скульптурными изображениями животных, людей и условными схематическими знаками. К костяным ору­диям относятся многочисленные наконечники копий и дротиков, как совсем маленькие, так и достигающие в длину 20—30 см (рис. 45, 1,2). Иногда они имели продольные пазы, в которых закреплялись кремневые вкладыши. В конце позднего палеоли­та появились вырезанные из рога северного оленя гарпуны — наконечники с одним или двумя рядами обращенных назад вы­ступов-бородок (рис. 45,3,4). Появились и приспособления для метания копий — копьеметалки, представляющие собой костяную палочку с крючком на конце (рис. 45,5). Копье при метании упи­ралось нижним концом древка в крючок копьеметалки; так уве­личивался размах руки, копье летело дальше и с большей си­лой. Копьеметалку можно рассматривать как непосредственную предшественницу лука и стрел. В незначительном количестве встречаются на позднепалеолитических стоянках простейшие рыболовные крючки из кости.

Большой интерес представляют наконечники мотыг и кирок, вырезанные из кости, рога и бивня мамонта (рис. 45,9— 11; 46). На поверхности некоторых из них хорошо сохранились следы ра­боты по мягкому грунту, включающему острые зерна песка. Зем­леделие еще отсутствовало, но мотыги наряду с копательными палками употреблялись при собирании растительной пищи, для выкапывания охотничьих ям, ям-хранилищ и землянок.

Многочисленны находки костяных орудий домашнего оби­хода — шильев и игл, иногда имеющих ушко для протягивания нити (рис. 45, 12, 13). Некоторые из таких игл не крупнее совре­менных стальных иголок.

Наконец, при раскопках нередко обнаруживают костяные изделия, назначение которых остается неясным или загадочным. Сюда относятся так называемые жезлы — отрезки рога северного оленя, имеющие довольно большое поперечное отверстие, про­сверленное в их средней части (рис. 45, 6—8). Их сравнивают с орудиями, служившими у эскимосов выпрямителями древков копий, и с орудиями, употреблявшимися у некоторых народов Севера для разминания ремней. Высказывают также предполо­жение, что некоторые из жезлов, украшенные разнообразными изображениями, выгравированными на их поверхности, приме­нялись при колдовских, магических обрядах. Трасологические исследования, проведенные С. А. Семеновым, не обнаружили на этих предметах следов использования их для разминания ремней и свидетельствуют скорее в пользу расшифровки их как выпрями­телей древков [Семенов, 1968]. К костяным изделиям, назначе­ние которых неясно, относятся разнообразные лопаточки, стерж­ни и кольца.

Продолжительность позднего палеолита около 25 тыс. лет. В течение этого времени первобытная техника медленно развива­лась, люди постепенно вырабатывали новые, более совершенные формы каменных и костяных орудий. Но для позднего палеолита невозможно создать обобщенную археологическую периодизацию, которая была бы применима ко всем территориям, заселенным людьми, и подобную той периодизации, которая существует для древнего палеолита (олдувайская, древнеашельская, средне- и позднеашельская и мустьерская эпохи). Более совершенная и многообразная позднепалеолитическая культура по-разному развивалась у отдельных групп человечества. Черты локального разнообразия выражены в позднем палеолите гораздо резче, чем в древнем; здесь представлено больше дробных культур и они очерчены четче. Поэтому, изучая позднепалеолитические памят­ники отдельных территорий, приходится для каждой из них раз­рабатывать особую периодизацию. В позднем палеолите можно выделить ряд крупных регионов, в каждом из которых развитие культуры  имело свои  особенности,  в  целом  отличающие этот регион от соседних: Западная Европа, Центральная Европа, Русская равнина, Пиренейский и Апеннинский полуострова, Крым, Кавказ, Северная и Южная Африка, Восточное Средиземноморье, Сибирь и др. Существовали в их пределах и более дробные историко-культурные области [Чебоксаров, Чебоксарова, 1971], также различавшиеся между собой рядом культурно-бытовых особенностей.

Появление нового, более эффективного оружия было связано с дальнейшим развитием охотничьего хозяйства. О прогрессе последнего свидетельствуют огромные скопления костей убитых на охоте животных, обнаруживаемые при раскопках позднепалеолитических поселений [Верещагин, 19711. Так, например, на стоянке Мальта (под Иркутском) найдены кости свыше 400 север­ных оленей, в Амвросиевке (Донецкий бассейн) — 1000 зубров, в Пушкарях (под Новгород-Северским) — 65 мамонтов, на стоянке Кирилловской (на территории Киева) — 70 мамонтов, в Межиричах (под Каневым) — 110 мамонтов. Количество подоб­ных примеров очень велико. Показателен состав охотничьей до­бычи, остатки которой обнаружены в результате многолетних ра­скопок Мезинской стоянки (Черниговская область, берег р. Десны): 116 мамонтов, три шерстистых носорога, 61 лошадь, 17 овцебыков, пять зубров, один гигантский олень, 83 северных оленя, семь медведей, пять росомах, 59 волков, 112 песцов, одна лисица, 11 зайцев, четыре байбака, семь куропаток [Шовкопляс, 1965]. Разумеется, следует считаться с тем, что скопления костей образовались в течение длительного времени; в некоторых же случаях первобытные люди специально сносили кости из разных мест для использования в качестве строительного материала. Но, с другой стороны, не все кости, валявшиеся в палеолитиче­ском охотничьем стойбище, сохранились от разрушения, дошли до нас и вскрыты археологическими раскопками. В действитель­ности их было гораздо больше.

Позднепалеолитические способы охоты на мамонтов, вероятно, близко напоминали способы, бытовавшие у неандертальцев. По-прежнему практиковались коллективные облавы с использова­нием естественного рельефа местности, глубоких оврагов, крутых береговых обрывов и топей. Можно предполагать, что старые спо­собы охоты на мамонтов дополнились ловлей этих животных в спе­циально вырытые ямы. Еще в XIX в. бушмены и другие охотничьи племена с помощью простых деревянных заостренных палок выкапывали ямы глубиной до 2 м и ловили в них таких крупных животных, как антилопы и даже слоны. Несомненно, что и позд­непалеолитические люди обладали техническими возможностями для выкапывания подобных ловчих ям. Об этом свидетельствуют обнаруженные при раскопках позднепалеолитических поселений землянки и ямы глубиной 1 м и более.

Охотничьи ямы могли выкапываться с помощью деревянных копательных палок и мотыг с костяными наконечниками. Ямы располагались на обычном пути животных (например, по дороге к водопою) или же в местах, куда животных загоняли. Сверху их маскировали сучьями и ветвями, а в дно вертикально втыкали острием вверх, кол, с тем, чтобы животное, падая, напоролось на него. Подобным способом ловили не только мамонтов и носорогов, но и лошадей, бизонов, северных оленей, медведей, а также более мелких животных. Яма необязательно должна была вмещать всего зверя целиком. Достаточно, если в нее попадали и в ней застревали или ломались только ноги животного. Наблюдения этнографов и путешественников свидетельствуют о большой эффективности и в то же время простоте такого способа ловли крупных млеко­питающих. Попавшего в яму обессиленного мамонта добивали, кидая в него крупные камни и копья. Но последние не служили основным оружием охоты на мамонта, так как не могли пробить его толстую шкуру. Характерно, что в позднепалеолитическом искусстве отсутствуют изображения мамонтов, пронзенных копьями. В редких случаях люди могли использовать мясо и кости трупов естественно погибших животных, залегающие в слое вечной мерзлоты.

Наряду с мамонтом важным объектом охоты были зубр, север­ный олень, дикая лошадь. Особенно много давала позднепалеолитическому человеку охота на северного оленя: мясо, шкуры, такой прекрасный материал для изготовления оружия, орудий и рукоя­ток, как кость и рог, а также сухожилия и шерсть, служившие для получения нитей и веревок. Копье с каменным или костяным наконечником (а также гарпун), бессильное против мамонта, пронзало шкуру зубра, оленя, лошади. Ярким свидетельством пробивной силы подобного оружия является находка, сделанная в 1962 г. при раскопках стоянки Кокорево I на левом берегу Енисея, в 230 км выше Красноярска [Абрамова, 1964]. В третьем культур­ном слое, имеющем древность 13—14 тыс. лет, среди очагов, каменных орудий и других остатков позднепалеолитического охотничье­го лагеря обнаружен обломок левой лопатки зубра с вонзившим­ся, пробившим его насквозь наконечником копья или дротика из оленьего рога. Дротик был брошен в зубра сзади преследовав­шим его охотником высокого роста. Последний, видимо, промах­нулся, и конец дротика, пронзив шкуру и мускулы зубра, застрял в толстом крае лопатки (рис. 47).

Успех охоты на мамонта зависел оттого — попадет ли мамонт в вырытую на его пути яму, побежит ли он к крутому обрыву. Успех же охоты на зубров, северных оленей, лошадей зависел главным образом от совершенства копий с костяными и каменными наконечниками, гарпунов, копьеметалок, равно как от слаженности всего охотничьего коллектива. Более совершенное охотничье ору­жие позволило применять наряду с большими коллективными об­лавами, особенно успешными при охоте на лошадей, подкрадыва­ние к пасущимся животным и длительное преследование их. При этом добычей становились главным образом молодые животные, быстрее ослабевавшие и отстававшие. О подобных способах охоты свидетельствуют как этнографические параллели, так и характер костных остатков животных, встречаемых на позднепалеолитиче-ских стоянках (на многих стоянках значительно преобладают кости молодых особей). Новые приемы охоты требовали значитель­ной организованности и строгого распределения задач между охотниками, не говоря уже о том, что нужно было прекрасно знать повадки зверя. Интересна находка в гроте Ла Ваш, на юге Фран­ции (деп. Арьеж), в культурном слое, относящемся к концу позд­него палеолита и имеющем радиоуглеродную дату 12 700 лет назад, изогнутого конца рога северного оленя длиной около 15 см, с двумя отверстиями — сквозным и несквозным. Вероятно, перед нами охотничий рог, которым подавали сигналы на охоте [Romain, Nougier, 1968].

Немалую роль в хозяйстве людей позднего палеолита, особенно в конце этой эпохи, играла охота на мелких животных: зайцев, сурков, а также на птиц. Она производилась в основном с по­мощью силков и петель [Замятнин, I960]. На ряде позднепалеолитических стоянок найдены кости сотен зайцев и сурков.

Иногда люди охотились на зверей исключительно из-за их меха. При раскопках стоянки Мальта недалеко от Иркутска и сто­янки Авдеево близ Курска найдены скелеты песцов, кости которых лежали в анатомическом порядке Очевидно, с песцов были сод­раны шкуры, а тушки их брошены неиспользованными. Однако такие факты довольно редки. Позднепалеолитическое охотничье хозяйство было еще первобытным и сравнительно малоразвитым. Удача охоты еще во многом зависела от случайного стечения обстоятельств. В этих условиях частым был голод и неизбежным являлось уравнительное распределение продуктов.

Продолжало существовать и рыболовство. Оно по-прежнему играло в хозяйстве весьма незначительную роль. Находки костей рыб при раскопках позднепалеолитических стоянок редки. Только в новом каменном веке рыболовство получило высокое развитие, появились лодки и сети.

Одновременно с охотой достигло более высокого уровня и со­бирательство. Особенно развилось оно в южных, далеких от лед­ника районах. Но и на позднепалеолитических поселениях, распо­ложенных севернее, нередко обнаруживают наконечники мотыг, камни, на которых растирались зерна, а также вырезанные на кости изображения растений; все это — свидетельства регулярного собирания растительной пищи. В частности, большое количество плит-зернотерок и пестов, служивших для растирания зерен дико­растущих растений, найдено при раскопках позднепалеолитиче­ских поселений Костенки IV на Дону и Чулатово II на Десне близ Новгород-Северского [Рогачев, 1973; Воеводский, 1952]. Палеоли­тическое собирательство было важным звеном того процесса, который подготовил возникновение  неолитического земледелия.

Развивались и техника приготовления пищи. На позднепалео­литических поселениях обнаружены даже ямы, в которых запека­лось мясо.

К числу наиболее важных элементов культуры, харак­теризующих поздний палеолит, бесспорно принадлежат долго­временные жилища. Мы уже останавливались на проблеме палео­литических жилищ в разделе, посвященном мустьерской эпохе (с. 120—123, 149—150). Теперь нам предстоит специально рас­смотреть те из них, которые относятся к позднему палеолиту. Первые остатки долговременного позднепалеолитического жилища были обнаружены и правильно описаны и определены И. Байером в 1919—1920 гг. во время раскопок стоянки Лангманнерсдорф в Австрии. Но любопытно, что, хотя после того, в 20—30-х гг., Байер опубликовал много разнообразных работ, посвященных палеолиту, он не придал значения своему открытию. Не придали ему значения и современные Байеру западноевропей­ские исследователи. Только в начале 30-х гг. проблема палеолити­ческих жилищ была поставлена на широком материале советскими археологами, доказавшими существование в позднем палеолите оседлости и долговременных жилых сооружений. Почему так произошло? Исследования палеолита в СССР в 20-х гг. представ­ляли собой в основном непосредственное продолжение дореволю­ционных работ в этой области. Лишь на рубеже 20—30-х гг. совер­шилась перестройка советской   археологической   науки,   в   том числе и науки о палеолите. Советские археологи поставили перед собой задачу овладеть марксистско-ленинской теорией, исследо­вать палеолитические памятники не как самоцель, а как историче­ский источник. Эта перестройка методов и задач была нелегким делом. Но она открыла совершенно новые горизонты. Одним из результатов явилась небольшая книжка главы советской школы изучения палеолита П. П. Ефименко «Значение женщины в ориньякскую эпоху», вышедшая в 1931 г. в г. Ленинграде. На ос­нове критического анализа статей ряда археологов XIX—XX вв., посвященных описанию раскопок некоторых позднепалеолитических стоянок, Ефименко установил, что на этих стоянках были найдены остатки долговременных зимних жилищ, но исследова­тели не сумели правильно понять и оценить свои открытия. Он сравнил данные открытия с остатками позднепалеолитического жилища, обнаруженными Байером в Лангманнерсдорфе, и с остат­ками позднепалеолитического жилища, раскопанными в 1927 г. С. Н. Замятниным на стоянке Гагарино в верховьях Дона. В ре­зультате Ефименко в согласии с Замятниным пришел к выводу, что поздний палеолит был временем, когда уже появилась оседлость. Вслед за тем Ефименко установил связь между существованием долговременных зимних жилищ и распространением своеобразных женских изображений с подчеркнутыми признаками женщины-матери. Стремясь объяснить такую связь, Ефименко выдвинул ги­потезу, что в позднем палеолите возникли материнский родовой строй и связанный с ним культ женщин-прародительниц. Это был очень важный исторический вывод. Изучение палеолита стало пре­вращаться в один из разделов исторической науки, а палеолитиче­ские культурные остатки начали использоваться как источники познания истории первобытного общества. Тогда же, в 30-х гг., Ефименко и другие советские археологи, главным образом в про­цессе исследования костенковско-боршевских стоянок на Дону под Воронежем, постепенно выработали новую методику раскопок па­леолитических поселений (см. с. 65—66, 122) В результате ее при­менения на позднепалеолитических стоянках СССР на протяжении 30—70-х гг. удалось обнаружить и изучить остатки многих посто­янных зимних жилищ разных типов (рис. 48). Долгое время боль­шинство зарубежных археологов игнорировало палеолитические жилища, открытые советскими исследователями, или же считало их специфической локальной особенностью палеолита СССР. Однако за последние 25 лет Б. Клима, Ф. Прошек и другие обнару­жили остатки позднепалеолитических жилых сооружений на тер­ритории Чехословакии [Кlima, 1963; Prosek, 1961], М. и В.Габо-ри — в Венгрии [Gabon M., Gabori V., 1958], Я. Козловский — в Польше [Kozlowski, Kubiak, 1971], А. Леруа-Гуран, Ф. Борд и др.— во Франции [Leroi-Gourhan, Brezillon, 1966, 1972; Bordes, 1968], А. Руст и др. — на севере ФРГ [Rust, 1962, 1965]. Снова вернулись к жилищам Лангманнерсдорфа австрийские ученые, по­казав их значение в сопоставлении с позднепалеолитическими жилищами, открытыми  и  изученными  советскими  археологами [Angeli, 1952—1953].

В настоящее время на территории Европы и Сибири раскопаны остатки приблизительно 200 позднепалеолитических жилищ. Наиболее распространенным типом являются небольшие хижины, округлые или овальные в плане, имевшие до 6 м в поперечнике, с одним очагом, расположенным чаще всего в центре (рис. 48—50). Среди них выделяют наземные жилища, пол которых находился примерно на том же уровне, что и окружающая местность, а также полуземлянки и землянки с полом, значительно углубленным по сравнению с окружающей местностью. Часть небольших хижин характеризуется крупными, эффектными нагромождениями костей и бивней мамонтов и костей других животных. Эти кости и бивни составляли важнейший элемент конструкции жилищ. Но во многих небольших хижинах подобные нагромождения костей отсутство­вали. Их каркас, вероятно, образовывали жерди и прутья. Остатки небольших округлых или овальных в плане хижин открыты при раскопках позднепалеолитических поселений Гагарино, Кос-тенки IV, Тельманская на Дону, Мезин, Межиричи, Добраничевка на Украине, Буреть, Мальта в Сибири, Спадзиста в Кракове (Польша), Петржковице и Дольни-Вестонице. (Чехословакия), Шагвар (Венгрия), Елькниц (ГДР), Арси-сюр-Кюр (Франция) и т. д.

Наряду с маленькими хижинами в позднем палеолите были распространены длинные многоочажные дома. В основном они состояли как бы из нескольких слившихся овальных и округлых в плане небольших хижин или шалашей. По длинной оси такого жилища располагалась цепочка очагов. Остатки подобных соору­жений открыты в поселениях Костенки IV на Дону, Пушкари I на Украине, в Борнеке (ФРГ) и Пенсеване (Франция). Еще более крупный жилой комплекс с девятью очагами, находившимися на равных расстояниях друг от друга по его длинной оси, и с множест­вом разнообразных ям, служивших для приготовления пищи и для хранения запасов, был раскопан в верхнем культурном слое стоянки Костенки I на Дону.

Промежуточное положение между небольшими хижинами и длинными многоочажными жилищами занимают овальные или округлые жилые сооружения обычно с одним очагом, но имевшие 7—8 м и больше в поперечнике. Остатки их открыты на стоянке им. Замятнина (Костенки II) и в Аносовке II (Костенки XI) на Дону, а также в ряде других поселений.

Позднепалеолитические жилища имеют много общих черт с предшествовавшими им мустьерскими, из которых они разви­лись, но в то же время являются гораздо более совершенными и де­монстрируют ряд особенностей, отсутствовавших в мустьерской и более древней технике домостроительства. Обращают на себя вни­мание устойчивость формы круглых и овальных жилищ с одним очагом в центре, наличие многочисленных специально вырытых землянок, сложные конструкции из костей и бивней мамонта, оленьих рогов и плит известняка, наконец, существование сложных и гармоничных многоочажных длинных жилищ со всевозможными ямами и ямками различного назначения, располагавшимися как внутри жилища, так и в его ближайшем соседстве.

Большие жилища позднего палеолита, площадью свыше 40 м², как одноочажные, так особенно многоочажные, бесспорно сви­детельствуют об общинном, коллективном домашнем хозяйстве, служат яркими памятниками существования первобытнообщин­ного строя. В таких жилищах селились большие группы первобыт­ных людей, сообща трудившиеся, сообща присваивавшие продук­ты охоты и собирательства, приготовлявшие и распределявшие пищу. Но едва ли будет правильно резко противопоставлять по­добным домам маленькие хижины. Можно предполагать, что посе­лок из маленьких хижин типа Добраничевки и Бурети являлся таким же хозяйственным целым, как и общинные дома Пенсевана, Костенок IV и Пушкарей I. Изучение планов последних убеждает в том, что они представляли собой как бы слившиеся маленькие хижины. Осуществление слияния говорит о том, что хозяйственно, экономически малые одноочажные хижины и длинные многоочаж­ные жилища не были чем-то противоположным друг другу, резко не различались. Разумеется, общинное домашнее хозяйство, су­ществовавшее в больших жилищах и в поселках, состоявших из маленьких хижин, нельзя рисовать себе схематически, упро­щенно. На отдельном очаге, быть может, приготовляла пищу и малая, парная семья; такая семья могла обитать и в маленьких жилищах типа добраничевских или краковских. Но в палеолитиче­ском общинном доме или в группе хижин, образовывавших одно хозяйственное целое, не могло случиться так, что у одного очага было изобилие пищи, а у другого люди голодали. Материалы по палеолитическим жилищам являются подтверждением и кон­кретизацией марксистско-ленинских положений о первобытнооб­щинном строе с присущим ему общим трудом и общей собствен­ностью на средства и продукты производства.

Для понимания палеолитических жилищ большое значение имеет сравнительный этнографический материал по жилищам отсталых племен относительно недавнего прошлого. У некоторых племен севера Сибири и Америки еще в XVIII в. существовали долговременные полуподземные жилища, кое в чем напоминаю­щие позднепалеолитические землянки и полуземлянки. Строители этих полуподземных жилищ находились на гораздо более высокой ступени хозяйственного и общественного развития, нежели поздне­палеолитические люди. Но образ жизни племен Крайнего Севера, занимавшихся охотой, рыболовством и собирательством, во мно­гом напоминал образ жизни первобытных обитателей ледниковой Европы и Сибири. Это и привело к совершенно независимому возникновению у тех и у других во многом сходных типов жилищ. У чукчей и эскимосов в XVII—XVIII вв. для устройства жилища в земле выкапывалась яма. Остов жилища сооружался из кито­вых костей, заменявших столбы и балки. Кровля была закруглена и имела снаружи вид купола. Попадали в такое жилище сверху, через отверстие в кровле, а также через выкопанный рядом с ним полуподземный коридор. Сходные полуподземные жилища были обнаружены у некоторых племен североамериканских ин­дейцев.

Подобные землянки, как свидетельствуют описания путеше­ственников и этнографов, имели много неудобств. В них, когда от­крывали вход или когда затухал очаг, особенно ночью, часто и быстро колебалась температура, было очень грязно, царило злово­ние. В результате такие жилища, раз и навсегда закрепленные на одном месте, становились рассадниками болезней. В этой свя­зи становится понятным, почему в каменном веке смертность женщин значительно превосходила смертность мужчин.

Как в сравнительно недавнем прошлом у племен севера Сиби­ри и Америки, так и у позднепалеолитических охотников наряду с зимними постоянными жилищами существовали временные лет­ние шалаши, в которых горели костры. Иногда палеолитические люди разжигали свои костры просто под открытым небом. Продол­жали заселять позднепалеолитические люди и пещеры. Порой, как в Арси-сюр-Кюре, постоянное жилище сооружалось под прикры­тием скалистого навеса. В некоторых пещерах пол вымощен галь­ками для предохранения от сырости.

Хотя в позднем палеолите развилась известная оседлость, лю­ди не находились постоянно в своих поселках. Охотничий образ жизни требовал по крайней мере время от времени перекочевок в поисках добычи. С такими экспедициями в первую очередь была связана охота на северных оленей, стада которых периодически перекочевывали на большие расстояния. Свидетельством перекочевок являются красивые просверленные раковины черноморских и средиземноморских моллюсков, находимые при раскопках позднепалеолитических поселений, расположенных очень далеко от морского берега. Раковины служили украшениями, носились в качестве бус и подвесок; они были принесены на стоянку за не­сколько сотен километров. Раскопки обнаруживают наряду с ос­татками постоянных стойбищ, содержащими огромные скопления костей мамонтов, лошадей и оленей, также остатки временных сезонных стоянок, часто расположенные у самой реки. Обычно здесь находят совсем немного орудий и других культурных остатков; кости же нередко принадлежат всего лишь одному животному (например, мамонту), убив которого люди устраивали привал тут же, на месте удачной охоты. В позднем палеолите, как и в мустьерскую эпоху, существовали кремневые мастерские, места, служившие преимущественно для раскалывания кремня и изготовления орудий. Культурный слой там переполнен отщепами, осколками, нуклеусами, тогда как законченные орудия встречаются в очень небольшом количестве.

Появление новых типов поселений и жилищ было связано с общим усложнением быта и развитием простейшей утвари и одежды. Глиняная посуда, керамика, в древнем каменном веке отсутствовала, она впервые возникла только в неолите. В позднем палеолите в качестве сосудов в отдельных случаях использовались черепа животных и человека. Изготовлялись, вероятно, простей­шие чаши и корытца из дерева и из древесной коры. Распрост­ранение в позднем палеолите кремневых скребков и проколок, а также костяных игл с ушком свидетельствует о развитии об­работки шкур. Последние могли употребляться для покрытия жилищ и изготовления одежды. Из шкур вырезались и ремни. Ткачество в палеолите еще отсутствовало, но прядение нитей из шерсти диких животных и из волокон дикорастущих растений, ви­димо,   существовало; нити могли изготовлять также из сухожилий.

[:ua]Фізичний вигляд пізньопалеолітичної людини[:ru]Физический облик позднепалеолитического человека[:en]Physical appearance of Paleolithic human

При переходе от древнего к позднему палеолиту из неандертальца, палеоантропа, возник человек современного физи­ческого типа, неоантроп.

Неандерталец сохранял в своем строении ряд примитивных, обезьяноподобных признаков. У позднепалеолитического человека был высокий лоб. На черепе его отсутствовал массивный сплошной надглазничный валик. Нижняя челюсть имела такой же, как у нас, подбородочный выступ. Объем мозга в основном не превосходил объем мозга неандертальца, но строение его было более совершен­ным, больше были развиты лобные доли. Кости скелета поздне­палеолитических людей являлись менее массивными, более тон­кими, чем у неандертальцев. У них уже вполне сформировались прямая походка и современная человеческая рука, обладавшая способностью наносить метко направленные удары. В целом позд­непалеолитические люди принадлежали к современному типу чело­века (Homo sapiens sapiens) и по своему физическому строению почти не отличались от современных людей [Гохман, 1966].

На протяжении десятков тысячелетий позднейшей человече­ской истории, вплоть до настоящего времени, физическое строение человека уже не претерпевало сколько-нибудь заметных измене­ний. Вырабатывались новые навыки труда, новая культура, новые рефлексы, но строение человеческих костей, мускулов, их взаи­мосвязанность оставались почти неизменными. Антропологи отме­чают только явление грацилизации, т. е. некоторое незначительное уменьшение общей массивности скелета, включая и череп [Дебец, 1961; Чебоксаров, Чебоксарова, 1971]. Но грацилизация не выра­жала собой процесса биологического усовершенствования. Менее грацильные представители современного человечества не стоят ближе к нашим предкам, чем более грацильные. Процесс грацилизации происходил далеко не у всех народов. Он не имел все­общего, стадиального характера и поэтому не может сравниваться с процессами перехода от архантропов к палеоантропам и далее к неоантропам.

Время возникновения человека современного физического типа явилось также и временем возникновения различных человеческих рас, которые можно непосредственно связать с современными расами. Человеческие расы отличаются друг от друга второстепен­ными внешними физическими признаками, не имеющими решаю­щего значения для жизни человека в обществе и для покорения им природы. Независимо от таких расовых признаков, как цвет кожи, форма и цвет волос и глаз, ширина скул, форма черепа и т. д., все люди в одинаковой мере приспособлены к покорению окружаю­щей природы, к созданию самых сложных форм техники, культу­ры, общественных отношений. Все современные человеческие расы принадлежат к одному виду Homo sapiens sapiens и к одной и той же стадии его развития. Ни об одной из современных рас нельзя сказать, что она стоит ближе к нашим животным предкам, чем Другие.

В позднем палеолите впервые выступают в ряде случаев признаки трех основных современных расовых типов: европеоидного, негроидного и монголоидного. Наибольшую известность получила европеоидная раса позднего палеолита, которую часто называют кроманьонской. Для кроманьонцев характерны высокий рост, удлиненный череп, отсутствие надглазничного валика, широкое и низкое лицо, массивная нижняя челюсть с сильно выступающим подбородком. Кроманьонцы были распространены в позднепалеолитическое время в Европе. Скелеты их найдены на территории Франции, ФРГ и других стран. Ряд находок сделан на территории СССР. Погребение старика кроманьонца, умершего в возрасте 55—65 лет, открыл О. Н. Бадер в 1964 г. на позднепалеолитической стоянке Сунгирь в окрестности г. Владимира. Детский скелет обнаружен А. Н. Рогачевым в 1953 г. на берегу Дона, на стоянке Костенки XVIII. В том же году П. И. Борисковским был открыт скелет пожилого кроманьонца при раскопках позднепалеолити­ческой стоянки им. Замятнина (Костенки II; рис. 51). Еще раннее, в 1936 г., С. Н. Бибиков обнаружил два скелета кроманьонцев — мужчины и женщины — в мезолитической пещере Мурзак-Коба в Крыму. Признаки кроманьонского типа отмечены в некоторых местах Северной Африки (Афалу-бу-Руммель и Мехта-аль-Арби в Алжире и др.).

В позднем палеолите Европы некоторые исследователи выде­ляют еще одну расу, очень близкую к кроманьонской. Это раса брно-пржедмости. К ней относится скелет ребенка в погребении, открытом А. Н. Рогачевым в 1952 г. на стоянке им. Городцова (Костенки XV) под Воронежем.

Представители негроидного расового типа отличались от кроманьонцев меньшим ростом, несколько иными пропорциями конечностей (очень удлиненное предплечье, удлиненные голени), уплощенным переносьем, прогнатизмом (косая постановка зубов, выступающих вперед), умеренно развитым подбородком. Остатки позднепалеолитических негроидов обнаружены в некоторых местах Африки: в Асселяре на севере Мали, в Флорисбаде и Фиш-Хуке на территории ЮАР и в других пунктах. В 1954 г. А. Н. Рогачев открыл скелет с отдельными негроидными признаками при раскоп­ках позднепалеолитической стоянки Маркина Гора (Костенки XIV). Находка в Костенках скелетов как с европеоидными, так и с негроидными признаками, возможно, свидетельствует о значи­тельных передвижениях отдельных групп позднепалеолитических обитателей Русской равнины.

На территории Северной, Центральной и Восточной Азии в эпоху позднего палеолита существовал монголоидный расовый тип. Обломок черепа монголоида обнаружен в культурном слое позднепалеолитического поселения Афонтова Гора II, в Красно­ярске. Монголоидные признаки отмечены на черепах из верхней пещеры Чжоукоудянь близ Пекина, относимых к позднему палео­литу, и на черепе из пещеры Дун-дянь-янь в Люцзяне (Южный Китай), тоже, видимо, имеющем позднепалеолитический возраст.

В литературе иногда упоминается позднепалеолитическая вскимоидная раса, распространенная в Европе и представленная скелетом Шанселад, найденным во Франции. Однако новейшие исследования показали отсутствие глубокой связи этого скелета с эскимосским типом и обосновали принадлежность его к типу европеоидному.

Следует иметь в виду, что древнейшие расы значительно меньше различались между собой, чем современные. Кроме того, у отдельных представителей позднепалеолитического человечества выделялись признаки различных рас. Людей позднего палеолита вообще характеризовал краниологический полиморфизм (частое сочетание на одном черепе особенностей разных расовых групп).

[:ua]Поширення пізньопалеолітичного людства. Заселення Америки та Австралії [:ru]Распространение позднепалеолитического человечества. Заселение Америки и Австралии[:en]Paleolithic spread of humanity. Settling of America and Australia

Позднепалеолитические люди в несколько меньшей степени, чем неандертальцы, зависели от окружающей природы. Их техника и охотничье оружие были более совершенными. Они умели изготовлять меховую одежду, сооружать сложные, искусно построенные жилища. Поэтому они смогли расселиться на более обширной территории, чем неандертальцы, и освоить многие об­ласти, до того необитаемые. Плотность населения, оставаясь еще ничтожной, все же несколько увеличилась.

Постепенно расселяясь, позднепалеолитические люди освоили весьма обширные области Крайнего Севера. Еще в 1949 г. в до­кладе «О древнем заселении территории СССР» С. Н. Замятнин высказал и обосновал мысль, что северная половина европей­ской части СССР была заселена палеолитическими людьми, причем не только в позднем палеолите, но даже в эпохи, предшест­вовавшие   максимальному,   рисскому,   оледенению.   Эта   мысль первоначально не встретила отклика и поддержки у других спе­циалистов. Сам доклад был опубликован только спустя 12 лет [Замятнин, 1961а]. Однако в начале 60-х гг. сыктывкарские ис­следователи, археолог В. И. Канивец, геолог Б. И. Гуслицер и др., вооруженные научным предвидением Замятнина, развер­нули поиски палеолита в, казалось бы, безнадежных для этого районах — на Крайнем Севере, на территории Коми АССР, по течению р. Печоры,— и в результате открыли и раскопали там, в том числе севернее 65° с. ш., ряд позднепалеолитических стоя­нок и пещер (стоянка Бызовая, Медвежья пещера и др.). Было доказано, что северо-восток европейской части СССР, вплоть до Полярного круга, населяли редкие, разбросанные группы позд­непалеолитических охотников на мамонтов и пещерных медве­дей [Гуслицер, Канивец, 1965; Канивец, 1976].

Точно так же теперь доказано, что позднепалеолитические люди заселяли северо-восток азиатской части СССР — террито­рию Якутии и Камчатки. Первые позднепалеолитические стоянки были открыты в Якутии, по течению Лены, между Киренском и Якутском, А. П. Окладниковым несколько десятков лет тому назад [Окладников, 1968]. Начиная с 1967 г. Ю. А. Мочанов обнаружил и раскопал ряд позднепалеолитических памятников в бассейне правого притока Лены р. Алдана, а также в еще более северных и северо-восточных районах Якутии [Мочанов, 1977]. Для них получено значительное количество радиоуглеродных дат. Наиболее интересна и выразительна Дюктайская пещера на правобережье Алдана. Древность ее палеолитических культур­ных слоев 13—12 тыс. лет назад. Стоянки Верхне-Троицкая и Нижне-Троицкая имеют радиоуглеродные даты 18—14 тыс. лет назад, а древность некоторых памятников достигает 35— 30 тыс. лет. Все они относятся, по предположению Мочанова, к дюктайской позднепалеолитической культуре и были остав­лены охотниками на мамонтов, шерстистых носорогов и бизо­нов,   обитавшими на северо-востоке Сибири 35—11 тыс. лет назад.

На Камчатке палеолит открыт Н. Н. Диковым в 1964 г. и пред­ставлен двумя нижними слоями Ушковских стоянок, имеющими радиоуглеродные даты 14—10 тыс. лет назад [Диков, 1969]. Находки в Якутии и на Камчатке в сопоставлении с позднепалео-литическими памятниками Аляски позволяют уверенно говорить о том, что и Чукотка также была заселена группами позднепалео­литических людей.

Америка, бесспорно, не входит в пределы той террито­рии, где совершилось выделение человека из животного состояния. Там отсутствовали человекообразные обезьяны, из которых могли бы развиться люди. Древнепалеолитические памятники на территории Америки тоже неизвестны. Но поздний палеолит установ­лен здесь за последние десятилетия твердо и непреложно [обзоры проблемы американского палеолита см.: Береговая, 1967; Абра-мова, 1973; Ларичева, 1976; Bordes, 1968]. К сожалению, далеко не все радиоуглеродные даты, относящиеся к каменному веку Америки, неоспорим ы; нередко речь идет не о хорошо выраженном культурном слое, доставившем многочисленные датированные культурные остатки, а о датированных углях или обожженных костях, связь которых с древними орудиями не вполне ясна [ Bordes, 1968]. Такое обстоятельство затрудняет точное определе­ние времени первого проникновения людей в Америку, а также разработку периодизации и культурной истории палеолита Но­вого Света.

В настоящее время большинство исследователей считает, что наиболее древние археологические памятники Америки относятся к начальным этапам позднего палеолита. Распространенные толь­ко в Северной Америки, эти стоянки предшествуют появлению вы­сокосовершенных кремневых наконечников стрел и копий, свойст­венных финальным этапам позднего палеолита Нового Света. При раскопках найдены орудия из оббитых галек и из небольших отщепов и пластинок; те и другие обнаруживают аналогии с позднепалеолитическими изделиями Азии и Европы, хотя и имеют мно­го своеобразного. К более поздним эпохам—древностью 25—-10 тыс. лет назад — относятся североамериканские культуры сандия, кловис, фолсом и др. Они принадлежали племенам охотников на мамонтов и бизонов и характеризуются разнообразными, очень тщательно изготовленными кремневыми наконечниками охотничь­его оружия, по своему совершенству не уступающими солютрейским позднепалеолитическим наконечникам Западной Европы. Для этих культур, особенно для более поздних из них, распростра­нявшихся 15—10 тыс. лет назад, археологи располагают значи­тельным количеством хорошо проверенных радиоуглеродных дат. Что же касается Южной Америки, то древнейшие достовер­ные археологические памятники, представленные там, на крайнем юге, в Патагонии, имеют радиоуглеродные даты около 11 тыс. лет назад и, таким образом, относятся к самому концу позднего палеолита.

По предположению подавляющего большинства исследовате­лей, в частности особенно много занимавшихся этими вопросами советских и американских, заселение Америки началось 35— 30 тыс. лет назад. Группы позднепалеолитических охотников, обитавших на крайнем северо-востоке Сибири, в первую очередь на Чукотке, начали в поисках новых мест охоты проникать на Аляску по сухопутному мосту, существовавшему в некоторые пе­риоды верхнего плейстоцена на месте Берингова пролива. Затем, в течение ряда тысячелетий, они распространились по всему Американскому материку, вплоть до его крайнего юга, который был предположительно заселен 14—12 тыс. лет назад.

Юго-Восточная Азия, включая сюда и острова Малай­ского архипелага, была заселена людьми начиная с самых ранних этапов древнего палеолита. Ярким свидетельством этого являют­ся остатки питекантропов, обнаруженные на Яве, а также много­численные находки древнепалеолитических каменных орудий [Борисковский, 1971]. Следует учитывать, что на протяжении многих отрезков плейстоцена острова Хайнань, Калимантан (Борнео), Суматра и Ява были связаны с Индокитайским полу­островом сухопутными мостами. Сплошного моста суши между Азией и Австралией в плейстоцене не было. Но существовал обширный массив суши — Сунда, или азиатский континенталь­ный шельф, представлявший собой продолжение Азиатского ма­терика, соединявшее его с Малаккой, Суматрой, Явой и Кали­мантаном. Размеры Сунды на разных этапах плейстоцена ко­лебались. Юго-восточнее располагался плейстоценовый материк Сахул, включавший Австралию, Новую Гвинею и Тасманию и отделенный от Сунды проливами.

Археологические разведки и раскопки последнего десятилетия доставили много новых важных материалов по палеолиту Малай­ского архипелага и Новой Гвинеи. На Филиппинских островах, кроме нескольких древнепалеолитических местонахождений, в пещерах Табон и Пиландук (о-в Палаван) исследованы позднепалеолитические культурные слои, имеющие радиоуглеродные даты соответственно 30.5 и 28 тыс. лет назад. На о-ве Тимор, тоже помимо находок древнепалеолитических каменных орудий на поверхности земли, в пещере Уай-Бобо II обнаружен позднепалеолитический культурный слой с радиоуглеродной датой 13 400 лет назад. Наконец, стоянка Косипе на юго-востоке Новой Гвинеи доставила каменные орудия, имеющие радиоуглеродную дату 26 тыс. лет назад; таким образом, Новая Гвинея была заселена в позднем палеолите. Что же касается остальных частей Океа­нии — островов Полинезии, Микронезии и Меланезии (за исклю­чением Новой Гвинеи), то там отсутствуют археологические па­мятники, имеющие древность более 3—4 тыс. лет; только на о-ве Новая Ирландия (архипелаг Бисмарка, сравнительно неда­леко от северо-восточного побережья Новой Гвинеи) недавно открыты каменные отщепы, датируемые 8 тыс. лет назад.

Австралия по тем же причинам, что и Америка, не может быть включена в пределы предполагаемой прародины человечества. Неизвестен в Австралии и достоверный древний палеолит. Еще недавно считалось общепризнанным, что люди впервые проникли сюда лишь на рубеже палеолита и мезолита, около 10 тыс. лет назад. Однако за последние годы благодаря широкому разверты­ванию полевых археологических работ, а особенно благодаря при­менению к археологическим находкам радиоуглеродного метода датирования существование в Австралии   палеолита   бесспорно установлено. Проблемы первого заселения Австралийского мате­рика и материалы по палеолиту этой страны подробно трактуются в монографиях В. Р. Кабо и Дж. Малвени, за которыми мы бу­дем следовать [Кабо, 1969; Mulvaney, 1969].

Австралия была заселена людьми 35—30 тыс. лет назад, если не раньше. Позднепалеолитические люди впервые проникли сюда из Юго-Восточной Азии. Пользуясь простыми плотами или лод­ками из коры, они постепенно преодолели проливы, отделявшие Сунду от материка Сахул. Уровень океана был тогда значительно ниже, чем в наши дни (на 80—100 м, может быть, и больше). В результате значительная часть археологических памятников первого проникновения людей в Австралию должна была впослед­ствии оказаться под водой. Вероятно, этим объясняется, что наиболее ранние датированные палеолитические памятники, из­вестные в Австралии в настоящее время, сосредоточены глав­ным образом не на севере материка, как того следовало бы ожи­дать, а на юге.

К сожалению, радиоуглеродные даты палеолитических памят­ников Австралии являются изолированными и существуют обо­собленно от ряда известных палеолитических культур. Здесь мы встречаемся с трудностями, аналогичными тем, которые воз­никают при изучении каменного века Америки.

Поздний палеолит Австралии имеет много аналогий с поздним палеолитом и мезолитом Юго-Восточной Азии, в частности с рас­пространенной на Индокитайском полуострове хоабиньской мезолитической культурой. В австралийской позднепалеолитической технике отсутствовали призматические нуклеусы и узкие удлиненные пластинки с параллельным огранением, характерные для позднего палеолита Европы и Сибири, но зато были широко распространены орудия из крупных кусков и отщепов камня. Наиболее древние радиоуглеродные даты доставила стоянка Манго, расположенная примерно в 1000 км к западу от Сид­нея,— 32—25 тыс. лет назад. Ряд других стоянок и гротов име­ет даты в пределах от 26 до 10 тыс. лет назад. В то же время некоторые древние культуры Австралии — карта, каперти, гамбир,— предположительно относимые к концу позднего палеоли­та и к началу мезолита, лишены радиоуглеродных датировок. Выдающийся интерес представляют скальные навесы культуры оэнпелли на севере страны (п-ов Арнхемленд). Их нижние куль­турные слои, датируемые радиоуглеродным методом 24—19 тыс. лет назад, доставили орудия из кусков и отщепов камня и, са­мое поразительное, топоры с подшлифованным лезвием; некото­рые имеют опоясывающий желобок, облегчавший скрепление с рукояткой. Таким образом, в позднем палеолите Австралии уже возникла шлифовка каменных орудий.

Что же касается Тасмании, то наиболее древние археологиче­ские памятники, открытые на ее территории, имеют радиоуглерод­ную дату около 18 тыс. лет назад и тоже относятся к палеолиту [Bowdler, 1974].

В некоторых работах зарубежных историков и археоло­гов встречается трактовка Юго-Восточной Азии как территории, где культура развивалась замедленно по сравнению с другими частями Азии и с Европой и где царила вековая отсталость. Боль­шое количество фактов резко противоречит подобным утвержде­ниям [Борисковский, 1971; Solheim, 1969; Gorman, 1972]. В пе­щере Ниа на о-ве Калимантан в культурном слое, имеющем ра­диоуглеродную дату 41 тыс. лет назад, т. е. относящемся к той эпо­хе, когда в Европе и на Ближнем Востоке еще в основном сущест­вовали поздние неандертальцы, найден череп человека современ­ного физического типа (Homo sapiens). В пещере Духа на северо-западе Таиланда во время раскопок 1966 г. в культурных слоях, относящихся к самому концу позднего палеолита и к началу мезолита и имеющих радиоуглеродные даты 11—8 тыс. лет назад, найдены примитивные зернотерки и остатки растений, предполо­жительно являющихся ранними культивированными разновидно­стями. Таким образом, тут налицо свидетельства зарождающего­ся земледелия, одного из древнейших в мире. На северо-востока Таиланда недавно обнаружены остатки ранней металлургии ме­ди, существовавшей около 5 тыс. лет назад. Наконец, упомянутые выше находки подшлифованных топоров на севере Австралии заставляют предполагать еще более раннее появление шлифовки каменных орудий в Индокитае и допускают возможность того, что неолит Юго-Восточной Азии представлял собой самый древ­ний неолит в мире.

[:ua]Суспільні відносини епохи пізнього палеоліту. Проблема материнської родової громади[:ru]Общественные отношения эпохи позднего палеолита. Проблема материнской родовой общины[:en]Public Relations of the late Paleolithic. The problem of maternal clan community

Между древним и поздним палеолитом есть немало признаков тесной связи. Они заметны при изучении физического строения позднепалеолитических людей, а также при изучении их техники, хозяйства, жилищ и поселений. Отдельные формы позд­непалеолитических кремневых орудий имеют своих предшествен­ников в мустьерской технике, и отдельные элементы позднепалеолитического хозяйства вырастают из мустьерских. Изучая мустьерские археологические памятники, можно проследить, как у неандертальцев медленно, постепенно возникают предпосылки пе­рехода к позднему палеолиту. Но если мы сопоставим даже самые поздние мустьерские памятники с самыми ранними позднепалеолитическими, нам бросится в глаза довольно резкое различие между теми и другими. Нам не удается установить постепенного перехода через ряд промежуточных ступеней от мустьерской эпохи и культуры к позднепалеолитической. Не удастся  установить и постепенного перехода через ряд промежуточных ступеней от неандертальца к современному физическому типу человека — у крайних экземпляров позднепалеолитических, мезолитических и неолитических групп черепов налицо все переходные формы, тогда как последняя группа в целом довольно резко отличается от неандертальской. А с предшественниками — Homo erectus и Homo habilis — неандертальца связывает множество переходных форм, о которых не всегда можно сказать, к кому они ближе — к Homo erectus или к неандертальцу.

Чем же объясняется такое сравнительно резкое различие ме­жду древним палеолитом и поздним, между неандертальцем и позднепалеолитическим человеком?

Для современной археологической и антропологической науки является бесспорным, вытекающим из всего ставшего известным к нашим дням огромного археологического и антропологического материала, что поздний палеолит был закономерной ступенью в развитии человеческой культуры, сменившей ступень древнего палеолита. Несомненно в такой же мере и то, что неандерталец и позднепалеолитический человек (Homo sapiens) представляют собой две закономерные ступени развития физического типа человека. Значительная часть советских антропологов, археоло­гов и этнографов (в том числе и автор настоящей книги) связывает переход от древнего палеолита к позднему с переходом от перво­бытного стада к следующему этапу истории первобытного об­щества— материнской родовой общине — и рассматривает этот переход как скачок в развитии первобытнообщинного строя. На протяжении всей эпохи первобытного стада, всего древнего палеолита, шло медленное, постепенное развитие техники и охот­ничьего хозяйства; последнее становилось более продуктивным и устойчивым. Зарождалось усложненное собирательство. Появ­лялись первые формы оседлости и искусственные жилища. Люди расселялись по более обширной территории и начинали меньше зависеть от окружающей природы. Взаимосвязано с этим в про­цессе труда претерпевал некоторые изменения и физический тип человека. Происходили известные изменения и в общественных отношениях, выразившиеся, в частности, в развитии естествен­ного разделения труда между полами. Нарастание таких мелких количественных изменений привело к возникновению нового качества — материнской родовой общины, сменившей первобыт­ное стадо. С этим событием была связана и, очевидно, в какой-то мере им обусловлена сравнительно быстрая трансформация неандертальца в человека современного физического типа, неоантропа.

Переход от древнего палеолита к позднему, от первобытного стада к материнской родовой общине явился скачком в философ­ском смысле слова. Скачок был подготовлен длительнейшим по­степенным развитием и занял у различных групп неандертальцев, вероятно, не одно тысячелетие. Процесс был очень сложным. Его

нельзя трактовать упрощенно, схематически. Предпосылки пере­хода к новому состоянию вызревали медленно и постепенно еще в среднем и позднем ашеле, а особенно в мустьерскую эпоху. Та­кие факты, отмеченные в некоторых мустьерских и даже ашельских пещерах и стоянках, как широкое развитие леваллуазской техники обработки камня, начало обработки кости, подъем про­дуктивности охотничьего и собирательского хозяйства, появление жилых сооружений (см. выше, с. 122—123, 149), наконец, возник­новение зачатков изобразительного искусства и погребального культа (с. 213—215), свидетельствуют о том, что позднепалеолитическое общество и его культура не появились около 35 тыс. лет назад мгновенно, в готовом виде. Их возникновению, а также ста­новлению Homo sapiens и материнской родовой общины предшест­вовали сложные и многообразные предпосылки. Но вместе с тем ошибкой было бы ставить знак равенства между древним и позд­ним палеолитом или же игнорировать резкий перелом на рубеже этих двух эпох.

Материнский род — основа всей первобытной истории — опи­сан, правда в довольно развитом, а часто и деформированном виде, у многих племен и народов. Классическая характеристика материнского рода дается в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Материнский род представлял собой группу людей, связанных узами родства и об­щим происхождением. При групповом браке, существовавшем в эпоху возникновения материнского рода, отец был неизвестен, родство и происхождение считались только по женской линии. Важнейшими признаками рода являлись экзогамия, т. е. запрет браков внутри рода, а также общее хозяйство, которое вели члены рода, сообща трудившиеся и сообща жившие в больших общинных домах или в группах маленьких жилищ. Брак был обычно матрилокальным: мужья переходили в род к своим женам. Наиболее характерная для материнского рода форма семьи — парная семья,— легко расторжимый брачный союз, развившийся из груп­пового брака и нередко сочетавшийся с его пережитками. До­машнее хозяйство велось коллективно, основные орудия произ­водства, охотничьи и рыболовческие угодья находились в об­щей собственности всего рода или чаще каких-то его более мел­ких подразделений, род наследовал имущество своих сороди­чей, и поэтому хозяйственные функции парной семьи могли иметь только второстепенное значение; домашний труд женщин носил в значительной мере общественный характер.

Уже отмечалось (с. 171 —173), что проблемы первобытного стада и начальных форм семейных отношений оживленно обсуж­даются в современной советской литературе по истории первобыт­ного общества и далеки от окончательного решения. Столь же дис­куссионными являются проблемы, связанные с последующими этапами развития первобытных общественных отношений,— со­отношения   материнского   и    отцовского   родов,   соотношения рода и общины и др. Здесь тоже до конца споров еще далеко, хотя многое в ходе научных дискуссий выясняется, утвер­ждается или, напротив, отбрасывается как устаревшее, чтобы бо­льше к нему не возвращаться. Наиболее обоснованной, с нашей точки зрения, является трактовка данных вопросов, развиваемая в работах А. И. Першица, Ю. В. Бромлея, Ю. И. Семенова и Л. А. Файнберга [Бромлей, Першиц, 1972; Першиц, Монгайт, Алексеев, 1974; Семенов, 1974; Файнберг, 19751; при этом следует иметь в виду, что между названными исследователями в свою оче­редь имеются порой существенные разногласия.

За последние годы в специальной литературе высказывалась мысль, что отцовский род возникает одновременно с материнским, а иногда и раньше его и что ошибочно рассматривать материнский и отцовский род как два последовательных этапа развития первобытных общественных отношений. С этой мыслью трудно согласиться. Правы, по нашему мнению, те исследователи, кото­рые утверждают, что современный этнографический материал ни в коей мере не поколебал тезиса Ф. Энгельса об историческом при­оритете материнской родовой организации. Первичность счета родства по женской линии и первичность материнского рода свя­заны с тем, что отец при групповом браке был неизвестен. О пер­вичности материнского рода свидетельствуют пережитки его, сох­ранившиеся у ряда народов и племен в рамках отцовского рода, а также то, что этнография знает много фактов перехода именно от материнского рода к отцовскому, а не наоборот [Бромлей, Пер­шиц, 1972]. Вместе с тем было бы неправильным противопостав­лять материнский род общине. Род представлял собой материн­скую родовую общину и являлся хозяйственной единицей (или целиком, или чаще в виде более мелких групп сородичей), вед­шей общее хозяйство.

Первобытное стадо было очень примитивной и застойной общественной организацией. В труде людей оставалось немало пережитков инстинктивного. Устойчивые связи между отдельны­ми первобытными стадами отсутствовали. Первобытное стадо бы­ло эндогамной группой, т. е. брачные отношения осуществлялись внутри его, между родственниками. Таким образом, господство­вало кровосмешение, которое тормозило развитие физической природы человека и в конечном счете приводило к вырождению. Новейшие исследования подтверждают тот давно установленный факт, что кровосмешение оказывает вредное влияние на потомст­во [Файнберг, 19751. Особенно сильно вредные последствия кро­восмешения должны были сказываться в мустьерскую эпоху, ког­да из-за постепенного зарождения и развития оседлости нейтра­лизация, связанная с перекочевками, характерными для преды­дущей эпохи, перестала существовать.

Но внутри первобытного стада развивался труд, менялись общественные отношения. Развивались и брачные запреты; пер­вобытное стадо обуздывало зоологический индивидуализм. В ре­зультате дальнейшего развития запретов браков между родственниками эндогамное первобытное стадо распалось на несколько экзогамных родов, браки внутри которых были запрещены. Так возникла первая устойчивая, оформленная общественная органи­зация — материнская родовая община; появилась форма социаль­ных отношений, наиболее характерная для первобытнообщин­ного строя в целом.

Проблема происхождения экзогамии очень сложна. Хотя ей посвящена обширная литература, нельзя все же считать ее раз­решенной. Интересна гипотеза С. П. Толстова, сводящаяся к. тому, что общественно нерегулируемые половые отношения в первобытном стаде должны были сопровождаться беспрерыв­ными конфликтами, тормозившими хозяйственную деятельность коллектива. Постепенно вводя экзогамию, примитивное челове­ческое общество стремилось вообще запретить половое общение в рамках своего хозяйственного коллектива. Этим обуздывались тормозившие первобытное общественное и хозяйственное разви­тие зоологические инстинкты человека, в частности инстинкты ревности [Толстов, 1935]. Сходные концепции были развиты и. рядом других исследователей [Файнберг, 19751.

Можно предполагать, что древнейшей формой материнского родового строя являлась дуальная организация, в которой два экзогамных рода были связаны друг с другом и представляли собой зародыш племени. Здесь господствовал экзогамный дуаль­но-родовой групповой брак, из которого, вероятно, в резуль­тате дальнейшего развития брачных запретов возникла пар­ная семья.

Но каковы доказательства существования материнской родо­вой общины именно в позднем палеолите? Вопрос этот следует рассматривать не изолированно, а на общем фоне последователь­ного развития древнейшего человечества. Материнская родовая община представляла собой определенный закономерный этап истории первобытного общества, этап, которому предшествовала эпоха первобытного стада и который сменился в свою очередь эпохой отцовского рода. Поздний палеолит — это тоже определен­ный этап развития культуры, техники, хозяйства древнейших лю­дей; ему предшествовал древний палеолит, а на смену ему пришли мезолит и неолит. Попытки превратить каменный век в пеструю бессистемную мозаику разных племен и культур, разных форм хозяйства и семейных отношений, по нашему мнению, ошибочны.

«Как Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений, как на ничем не связанные, случайные, „богом соз­данные" и неизменяемые, и впервые поставил биологию на вполне научную почву, установив изменяемость видов и преемствен­ность между ними,— так и Маркс положил конец воззрению на общество, как на механический агрегат индивидов, допускаю­щий всякие изменения по воле начальства (или, все равно, по воле общества и правительства), возникающий и изменяющийся случайно, и впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественно-исторический про­цесс». Эта чеканная ленинская формулировка имеет самое пря­мое отношение к истории древнейшего человечества.

Сложную, многообразную культуру позднего палеолита невозможно синхронизировать с начальным этапом первобыт­ного общества, с эпохой первобытного стада, которую характе­ризуют многочисленные пережитки животного состояния. Невоз­можно ее синхронизировать и с эпохой патриархального рода, когда начинает развиваться общественное разделение труда и появляются первые формы эксплуатации человека человеком. Если исходить из представлений о закономерном, последователь­ном развитии первобытнообщинного строя, то единственным этапом, с которым можно сопоставить, синхронизировать позд­ний палеолит, окажется этап материнской    родовой    общины.

Но есть и прямые свидетельства существования материнской родовой общины в позднем палеолите. Это большие долговре­менные позднепалеолитические жилища, обитатели которых ве­ли общее хозяйство, столь характерное для эпохи материнской родовой общины. Домашний труд женщин носил в таких жи­лых сооружениях в известной мере общественный характер, ин­тересовал всю общину или скорее ее часть, поселившуюся сов­местно. Мы уже указывали (с. 192), что было бы неправильно противопоставлять этим домам маленькие хижины позднего па­леолита. Группа маленьких хижин, слившихся в одно длинное многоочажное жилище, как и поселок из нескольких неслившихся, расположенных поблизости одна от другой маленьких хижин, представляли, надо думать, однородное явление, единое хозяйственное целое. Едва ли форма и планировка позднепалеолитических жилищ могут дать ответ на вопрос, какая форма семьи — групповая или парная —этим жилищам соответствова­ла, были ли они местом обитания целой общины или группы парных семей. Бесспорно лишь, что если в маленьких хижинах и жили парные семьи, то они резко, принципиально отличались от моногамной семьи классового общества. Их хозяйственные функции были незначительными на фоне общего хозяйства, ко­торое вели родовая община и ее подразделения.

В настоящее время доказано существование искусственных жилых сооружений, обнаруживающих некоторые черты сходст­ва с позднепалеолитическими, уже в древнем палеолите. Это по­зволяет некоторым исследователям высказывать мысль о воз­никновении материнской родовой общины в мустьерскую эпоху (но не отрицать существование последней в позднем палеолите). Мы уже останавливались на этом вопросе (с.  173). Подчеркнем, что мустьерские жилища гораздо примитивнее позднепалеолитических и встречаются очень редко. Они являются, по на­шему мнению, одним из многочисленных, ставших в настоящее время известными свидетельств постепенного вызревания в рам­ках древнего палеолита предпосылок перехода к следующей эпохе. Но на протяжении палеолита археологические и антропо­логические материалы позволяют констатировать лишь один резкий, крутой перелом: между древним и поздним палеолитом. Только этот перелом поддается синхронизации с таким крупным историческим скачком, как переход от первобытного стада к ро­довой общине. В развитии палеолита нет другого переломного момента подобного выдающегося значения.

О существовании в позднем палеолите материнской родовой общины свидетельствуют также находки в позднепалеолитических поселениях реалистических и в то же время очень своеоб­разных изображений обнаженных женщин с подчеркнутыми признаками женщины-матери. Чаще всего это статуэтки, иног­да гравюра на камне или кости. Изображения, как показали исследования П. П. Ефименко и С. Н. Замятнина, были связа­ны с культом женщины-прародительницы и с охотничьими ма­гическими обрядами [Ефименко, 1953; Замятнин, 1961а; Абра­мова, 1966]. Эти формы религиозных верований и обрядов воз­никают и развиваются в эпоху материнской родовой общины. Тотемистические религиозные верования и обряды, распростра­няющиеся в позднем палеолите, также характерны для родового строя.

Материнская родовая община, сменившая первобытное ста­до, являлась гораздо более прогрессивной и развитой общест­венной организацией. Дело заключалось не только в запрете кровосмешения. Вероятно, здесь дальше развилось естествен­ное разделение труда между полами, а затем и между возраста­ми. Возникшие междуродовые связи делали возможным объеди­нение нескольких родов (хотя бы при больших облавных охо­тах) и обмен техническими достижениями. В связи с этим разви­тие техники в позднем палеолите шло гораздо быстрее, чем раньше. Важнейшей производительной силой являлся сам че­ловек. Его физическое строение в позднем палеолите (в отличие от примитивного физического строения неандертальца) не было препятствием для дальнейшего развития техники.

В антропологической литературе оживленно обсуждаются вопросы, на какой территории свершилось превращение неан­дертальцев в людей современного физического типа и все ли не­андертальцы или же только некоторые их группы явились пред­ками позднепалеолитических людей. Ряд советских и зарубеж­ных антропологов предполагает, что различные группы неандер­тальцев принимали неодинаковое участие в формировании лю­дей современного физического типа. Согласно их предположе­ниям, поздние неандертальцы западноевропейской группы Шапель либо вовсе не приняли участия в процессе формирования современного человека, либо, не будучи исходным предковым типом для Homo sapiens, служили дополнительным материалом при происходившем смешении человеческих групп. Аргументы в пользу такой постановки вопроса являются весьма серьезны­ми, но не бесспорными и не общепризнанными. Некоторые со­ветские и зарубежные антропологи допускают возможность трансформации в людей современного физического типа и неан­дертальцев группы Шапелц, В любом случае следует учиты­вать всю сложность перехода от палеоантропа к неоантропу. Находка в пещере Староселье в Крыму, как и ряд других ана­логичных находок, сделанных в других местах, свидетельствует о,.том, что в отдельных случаях представители неоантропов воз­никли из неандертальцев    еще    в    конце    мустьерской    эпохи.

При переходе к позднему палеолиту произошли круп­ные изменения не только в технике, хозяйстве и общественных отношениях первобытных людей, но и в их идеологических пред­ставлениях. Наиболее ярко это выразилось в появлении и раз­витии изобразительного искусства. При раскопках некоторых мустьерских стоянок найдены куски красной и черной минеральной краски, служившей для расцвечи­вания тела, орудий и оружия; некоторые из них стерты в процессе употребления. Обнаружены и куски камня, на которых такая краска растиралась. Известна также находка в мустьерской сто­янке Ла Ферраси во Франции плиты камня с располагающимися на ее поверхности несколькими небольшими круглыми ямками (правда, ознакомление с этим камнем на месте показывает, что ямки очень неглубокие, невыразительные, почти сливающиеся с неровной естественной поверхностью плиты; в противовес их опи­саниям и публикациям во многих работах следует подчеркнуть, что ямки не образуют устойчивых пар), В той же Ла Ферраси от­мечена находка обломка кости с параллельными нарезками и кус­ка камня, имеющего следы полос, нанесенных краской [Bourdier, 1967]. На мустьерской стоянке. Тата в Венгрии [Vertes, 1964] от­крыты овальный, тщательно обрезанный и отполированный до зеркального блеска предмет из пластины, отдаленной от зуба ма­монта, сохранивший следы окраски красной охрой («чуринга»), а также слегка отшлифованный округлый нуммулит с вырезан­ным на его поверхности крестообразным знаком (возможно, аму­лет). Все эти находки могут рассматриваться как свидетельства крайне   медленного   зарождения   искусства   у неандертальцев.

Вполне вероятно, что зачатки изобразительного искусства в мустьерскую эпоху не сводятся к перечисленным выше предме­там. С. Н. Замятнин высказал очень интересную мысль, что груп­пы из двух-трех шаровидных камней, раскрытые на ряде мустьер­ских стоянок, в действительности представляют собой не остат­ки охотничьего оружия типа бола, а выложенные на земле ка­кие-то зачаточные формы изображений [1961а]. Такая интерпре­тация, возможно, применима не ко всем мустьерским каменным шарам, а лишь к некоторым, в частности к шарам из глины, которые из-за своей мягкости и хрупкости не могли служить охотничь­им оружием. Развивая эту мысль, А. Д. Столяр создал обоб­щающую концепцию происхождения позднепалеолитического ис­кусства из мустьерских, а быть может, и несколько более древних выкладок камней, а также костей и черепов убитых на охоте жи­вотных. Эти выкладки являлись своеобразными памятниками натурально-анималистического символизма [Столяр,  1972].

Но настоящие памятники искусства, настоящие изображения появились только в позднем палеолите. Они очень многочислен­ны и разнообразны [Окладников, 1967; Абрамова, 1966, 19721. К ним относятся вырезанные из бивня мамонта, кости и камня, а в отдельных случаях вылепленные из глины статуэтки живот­ных и женщин и изображения животных и людей, гравирован­ные на кусках камня, на обломках кости и рога, а чаще всего на орудиях и подвесках. В позднем палеолите костяные изделия нередко покрывались орнаментом в виде зигзагов, треугольни­ков, ромбов и даже меандра. Известны единичные находки че­репов и крупных костей мамонта с нанесенным на них красной краской геометрическим орнаментом. Наконец, к произведениям позднепалеолитического изобразительного искусства принадле­жат изображения животных и, гораздо реже, людей, сделанные минеральной краской (иногда они многокрасочные) в глубине пещер, на стенах и на потолке. Нередко такие изображения вы­полнены с поразительным реализмом.

[:ua]Виникнення первісних релігійних вірувань[:ru]Возникновение первобытных религиозных верований[:en]The emergence of primitive religious beliefs

Реакционные буржуазные ученые немало занимаются извращением истории первобытной религии. Их цель — во что бы то ни стало доказать изначальность религии в человеческом об­ществе, доказать, что религиозность — основное отличие челове­ка от животного и что всякая религия, в том числе и первобыт­ная, играет благотворную роль в развитии человечества. В этом от ношении показательны сочинения известного зарубежного этно­графа, католического патера В. Шмидта. В своей многотомной работе «Происхождение идеи бога» он утверждал, что религия изначальна и что древнейшей формой религии было единобожие (монотеизм). Вера в единого бога возникла, по словам Шмидта, у первобытных дикарей в результате «божественного открове­ния». Шмидт далеко не одинок в своих утверждениях.

Правительства многих империалистических государств в сво­ей колониальной политике широко используют, всячески под­держивают и укрепляют распространенные среди части населе­ния колоний или некоторых бывших колоний первобытные суеверия и дикие колдовские обряды. Такая практика колониа­листов и неоколониалистов находит теоретическую поддержку в произведениях ряда буржуазных этнографов и антропологов. Так, например, представитель функциональной школы в этно­графии английский ученый Р. Ферс в своей книге, посвященной хозяйству маори (Новая Зеландия), писал, что, принимая во внимание существенную роль магии в примитивном производ­стве, ее организующее влияние, значение, которое она имеет в деле концентрации внимания туземца на его работе, сообщая ему сознание ответственности, понимаешь, что нельзя легкомыс­ленно и невежественно ее ломать; немногие европейцы знают, в какой сильной степени производство и благосостояние тузем­цев зависят от полного сохранения всей их магической системы.

Советским исследователям, занимающимся изучением пер­вобытных религиозных верований, приходится неустанно бо­роться против подобных утверждений.

Условия возникновения первобытных религиозных верова­ний и характерные для последних черты освещены в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Основоположники марксизма-ленинизма указывают, что первобытная религия яв­ляется фантастическим отражением в головах людей господст­вующих над ними сил природы. Если в классовом обществе ре­лигия порождена бессилием эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами, то первобытная религия порождена бесси­лием дикаря в борьбе с природой. Первобытная религия, не яв­ляясь орудием эксплуатации в руках господствующего класса (классы в первобытном обществе отсутствуют), вредна, не способ­ствует, а препятствует борьбе человека с природой. Классиче­ское определение К. Маркса «Религия есть опиум народа» при­менимо и к первобытной религии.

Религия в человеческой истории неизначальна. Если труд, изготовление орудий отмечают собой появление человеческого общества, то к религии это ни в коей мере не относится. Возникно­вению первобытных религиозных верований предшествовал весь­ма длительный безрелигиозный (или дорелигиозный) период, совпадающий с самыми начальными периодами истории перво­бытнообщинного строя, археологически — с олдувайской эпохой, древним ашелем и значительной частью среднего и позднего ашеля.   В то время как история человечества имеет продолжительность свыше 2 млн. 600 тыс. лет, первые религиозные верования, судя по современным археологическим данным, начали зарож­даться у первобытных людей менее 400 тыс. лет назад.

Безрелигиозный период нельзя трактовать как эпоху господст­ва материалистического мировоззрения. Дело заключается сов­сем в другом. Па самых начальных этапах истории первобытного общества уровень развития производительных сил был столь ни­зок, что интересы людей не выходили за пределы непосредствен­ного труда по добыванию пищи, по обеспечиванию своего суще­ствования в данный момент. Бессильный перед окружающей при­родой, человек еще не сознавал своего бессилия. Какой-либо отлет сознания от действительности был невозможен. Сознание было непосредственно связано с трудом, непосредственно впле­тено в практику и не могло создавать религиозных абстракций. Отсутствовал важнейший элемент всякой религии — вера в сверхъестественное, наделение ложными свойствами окружаю­щих предметов и явлений природы.

Безрелигиозный период был, таким образом, обусловлен ис­ключительной примитивностью общественного бытия древней­ших людей. Бессилие дикаря в борьбе с природой, хотя и име­ло место уже в олдувайскую эпоху, свыше 2 млн. лет назад, не породило в те же времена фантастических религиозных представ­лений. Последние сложились у древнейших людей не сразу. Ве­щи и явления природы не сразу стали раздваиваться в их соз­нании: неудачи в борьбе с окружающей природой создали в ко­нечном счете фантастические, извращенные представления о них. Но это было самым начальным этапом развития человеческого сознания. Сперва возникло сознание, человек вступил в борьбу с природой. И лишь на определенном этапе развития практиче­ской деятельности произошло ее раздвоение на деятельность, ре­ально направленную к достижению желаемого результата, и на деятельность, направленную к достижению этого результата лишь символически, деятельность ненужную, бесполезную и в конеч­ном счете вредную [Францев, 1959; Токарев, 1965; Семенов, 1966].

Олдувайская эпоха и древний ашель не имеют каких-либо свидетельств даже зарождающихся религиозных верований. Правда, тут налицо негативные доказательства, которые всегда уязвимы. И действительно, 20 и более лет тому назад археологи­ческая наука для дошелльской и шелльской эпох и для начала ашельской эпохи (они соответствуют олдуваю и древнему ашелю современных археологических периодизаций) располагала лишь аллювиальными, переотложенными местонахождениями камен­ных орудий. Ни остатков очагов, ни каких-либо культовых со­оружений там не могло сохраниться, даже если бы они и суще­ствовали. В наши же дни положение коренным образом измени­лось. Открыто и раскопано (см. выше, с. 57) значительное коли­чество стоянок олдувайской и древнеашельской эпох, в которых культурный   слой   сохранился   непотревоженным,   «запечатанным». Несомненно, в таких стоянках уцелели бы остатки погре­бений и свидетельства культовых обрядов, если бы они тогда существовали. Таким образом., отсутствие свидетельств зарож­давшихся религиозных верований для олдувайской и древнеашельской эпох является достаточно твердо установленным фактом и не может быть объяснено характером источников, ко­торыми располагает современная археология палеолита.

Первобытные религиозные верования и обряды начали заро­ждаться в мустьерскую эпоху, а быть может, и несколько рань­ше — в позднем ашеле. Свидетельством их являются в первую очередь мустьерские погребения. Они раскопаны и изучены в довольно большом количестве. Погребения неандертальцев из Киик-Кобы в Крыму и Тешик-Таша в Узбекистане были описаны выше (с. 139—140, 152—154). Широкой известностью пользу­ются также неандертальские погребения из пещер Спи в Бель­гии, Ла Ферраси, Ле Мустье и Ла Шапель-о-Сен во Франции (по последней получила название неандертальская группа Шапель),   Мугарет-эт-Табун и Мугарет-эс-Схул на Ближнем Востоке.

Мустьерские погребения раскапывались в разное время, людьми разной научной квалификации, порой — далекими от серьезной науки дилетантами, использовавшими археологиче­ские раскопки для наживы и саморекламы. В результате вопрос о. мустьерских погребениях Западной Европы долгие годы был очень запутан. Важный критический анализ описаний и отчетов о раскопках был проделан С. Н. Замятниным и значительно прояснил проблему [3амятнин, 19G1 а; см. также: Окладников, 1952].

 Все мустьерские погребения располагаются в пещерах, слу­живших местом обитания; могильники, находящиеся за предела­ми поселений, неизвестны. Углубления, в которых лежат скеле­ты, небольшие, нечетко очерченные, но бесспорно вырытые или выдолбленные людьми специально для того, чтобы поместить туда покойника. Мертвец помещался в таком углублении в позе спящего — на боку, со слегка подогнутыми коленями — и сверху прикрывался землей и камнями; именно благодаря этому трупы не были растащены хищниками. Скорченные скелеты с коленя­ми, подогнутыми к самому подбородку, еще отсутствовали. Вмес­те с некоторыми погребенными найдены куски красной краски. Но неясно, были ли они специально положены в могилу или яв­лялись обычным составным элементом мустьерского культурно­го слоя, в котором располагается погребение. Это же следует ска­зать о находках в отдельных погребениях кремневых орудий и костей -животных. Быть может, они представляли собой погре­бальные приношения, намеренно положенные вместе с мертвецом. Но не исключена возможность того (это особенно подчеркивает С..Н. Замятнин), что они проникли в могилу из залегающего выше или по соседству палеолитического культурного слоя. Окрашен­ные погребения, покрытые красной краской, еще отсутствовали.

А. П. Окладников обращает внимание на то, что головы погребен­ных (там, где это можно было установить) обращены на восток или на запад. Погребения, ориентированные на юг или на се­вер, неизвестны. Наконец, выдающийся интерес представляет факт, отмеченный в гроте Тешик-Таш: погребение неандерталь­ца было окружено крупными рогами сибирского горного козла.

В мустьерскую эпоху погребальные обряды только начинали зарождаться и были гораздо проще, примитивнее, чем те, которые широко распространились в позднем палеолите, неолите и в эпоху бронзы. Материалы мустьерских погребений еще не говорят о появ­лении веры в загробную жизнь, веры в душу, ведущую отдельное от тела существование (так называемые анимистические верова­ния, анимизм). Свидетельством подобных верований были бы скор­ченные и окрашенные погребения, погребальные приношения, специально положенные в могилу; все это появилось при переходе к позднему палеолиту. Можно предполагать, что у неандертальцев лишь начала зарождаться вера в сверхъестественное — неотъем­лемый признак каждой религии. Вероятно, по представлениям людей той эпохи, связь человека с группой не рушилась и после смерти: труп члена коллектива по-прежнему был с ним связан — как живому члену коллектива его товарищи оказывают взаимо­помощь, так и по отношению к трупу они связаны определенными обязанностями,  сводящимися  в первую очередь к его погребению.

Некоторые археологические находки позволяют предполагать, что в мустьерскую эпоху (быть может, в конце ашеля) наряду с зачатками погребальной обрядности начали появляться слабые зачатки других первобытных религиозных верований — тотемизма и фетишизма. Свидетельством этого, возможно, является открытие в высокогорных мустьерских пещерах Драхенлох (Швейцария) и Петерсхёле (ФРГ) черепов пещерных медведей, помещенных в специальные ящики, сложенные из грубых, плит камня [Ефименко, 1953; Мuller-Karpe, 1966]. Основным объектом охоты у обитателей обеих пещер был пещерный медведь. От успеха охоты на него зависело их существование. Естественно предпо­ложить, что черепа пещерных медведей служили фетишами, объектами колдовских действий, из которых впоследствии, в позднем палеолите, развились тотемистические религиозные верования и обряды. С колдовскими действиями, возможно, свя­заны и козлиные рога, размещенные вокруг неандертальского погребения в Тешик-Таше. Подобно тому как у обитателей Драхенлоха и Петерсхёле главным объектом охоты был пещерный медведь, все существование обитателей Тешик-Таша зависело от успеха охоты на горных, козлов. Рога последних могли быть объектом зарождающихся колдовских (магических) действий, переплетающихся  здесь с зарождающимся   культом    мертвых.

Драхенлох и Петерсхёле раскапывались свыше 50 лет назад исследователями не особенно высокой квалификаций. Опублико­ванные ими описания раскопок имели много неясностей. Все это ставило под сомнение свидетельства зарождающегося медвежьего культа у неандертальцев. Но за последние полтора десятилетия получены новые, тщательно проверенные материалы, целиком подтверждающие даваемую здесь интерпретацию находок в высо­когорных альпийских пещерах. Е. Бонифе и Г. Лаплас в 60-х гг. во время раскопок пещеры Регурду на юго-западе Франции в мустьерском культурном слое открыли несколько сооружений из камней, в которых были погребены кости бурого медведя. В од­ном случае кости пяти-шести медведей были покрыты как бы облицовкой, опалубкой из камней; в другом — кости медведя ле­жали в четырехугольной яме и были покрыты плитой камня около 2 м в поперечнике и весом 850 кг; в третьем — как бы грубой облицовкой из голышей камня покрыт череп медведя (Bonifay, 1965J. В свете материалов Регурду находки в Драхенлохе и Петерсхёле, а также в Тешик-Таше могут уверенно рассматри­ваться как свидетельства зарождения религиозных верований и обрядов охотничьей магии   и тотемизма   у неандертальцев.

Таким образом, в процессе развития первобытного стада в нем начали возникать религиозные верования и обряды в ви­де представлений о сверхъестественном, фетишизма, погребаль­ного культа, простейших колдовских церемоний. Они не состав­ляли основы всего миросозерцания первобытных людей, а были лишь пустоцветом, растущим на живом дереве плодотворного, истинного, могучего, всесильного, объективного, абсолютного человеческого познания," Предпосылки возникновения этих ложных, фантастических представлений об окружающем кроют­ся в бессилии первобытного человека перед природой, низком уровне экономического развития первобытных эпох. В результами у первобытных людей с практическими навыками и познания­ми, с правильными понятиями, выработанными в течение очень длительного времени в процессе трудовой практики, тесно пере­плетались разного рода фантастические представления, дикие и вредные обычаи и запреты.

При переходе к позднему палеолиту произошел существен­ный сдвиг в первобытных религиозных верованиях. Только на­чиная с позднего палеолита можно говорить о сложившейся первобытной религии, о появлении одной из важнейших и ха­рактернейших ее форм — анимизма; с последним были тесно связаны и переплетались тотемизм, магия и др.

Анимизм — вера в душу, которую имеют человек и все окру­жающие животные, растения, неодушевленные предметы, вера в загробную жизнь души. О возникновении в позднем палеоли­те анимизма свидетельствуют позднепалеолитические погребе­ния, весьма отличающиеся от мустьерских. Появляются погребе­ния в сильно скорченном положении, с коленями, подогнутыми почти до самого подбородка. Такого положения можно было до­стигнуть лишь обвязывая мертвеца ремнями или намеренно спеленывая его. Нередко покойника посыпали красной охрой. В по­гребениях находят каменные и костяные орудия и предметы вооружения, специально положенные в могилу, а также боль­шое число бус и подвесок из кости. Некоторые погребения об­ставлены плитами и выкладками из костей — остатками погре­бальных сооружений. Появляются коллективные могильники и захоронения одних черепов.

Погребения в скорченном положении были описаны в срав­нительно недавнем прошлом у ряда отсталых племен (андаманцы, папуасы, эскимосы и др.). Этот обряд во многих случаях был связан с верой в загробную жизнь мертвеца и с желанием обезвредить его, лишить возможности вредить оставшимся в живых. Можно предполагать, что сходные верования возника­ли и у людей позднего палеолита. Находки в погребениях по­ложенных туда Орудий, оружия и украшений также связаны с верой в загробную жизнь. Эти вещи, по представлениям лю­дей, должны были служить покойному в загробном мире. С ве­рой в загробную жизнь было, вероятно, связано и окрашивание трупа в красный цвет. Красная краска у многих отсталых пле­мен недавнего прошлого символизировала кровь или огонь.

Наряду с анимизмом в позднем палеолите возникла и рас­пространилась другая форма религиозных верований, тесно с ним переплетающаяся,— тотемизм (зачатки его отмечены в некоторых мустьерских пещерах). Пережитки тотемизма суще­ствовали до недавнего времени у очень многих племен земного шара; пожалуй, наиболее полно тотемические верования описа­ны у австралийцев и североамериканских индейцев.

На основании данных этнографии можно выделить следую­щие признаки тотемизма. Родовые группы носят имена живот­ных, растений и в виде исключения — неодушевленных предме­тов. Животное или растение, именем которого род себя назы­вает, признается родоначальником или родственником, т. е. то­темом данного рода, связанным с ним тесными, неразрывными узами.

С тотемными животными я растениями связаны различные формы пищевых и охотничьих запретов. Иногда мясом тотема вовсе нельзя питаться. Чаще на тотема разрешается охотиться, но после охоты нужно в торжественной, культовой обстановке принести ему извинения за то, что его убили, поблагодарить за то, что он дал себя убить, и довершить очистительные обряды. Тушу убитого животного кладут на почетное место; животное гладят, называют старшим братом или старшей сестрой.

Тотемные животные почитаются. В их честь устраиваются празднества, сопровождающиеся магическими, колдовскими дей­ствиями, которые будто бы должны способствовать процвета­нию тотема, его быстрейшему размножению. На празднестве люди подражают своему тотему, маскируются в его шкуру, ин­сценируют охоту на него. Иногда выполняется обряд церемони­ального поедания тотема. Кости тотема, его лапы, хвост, голо­ва, рога, зубы и т. п. считаются священными фетишами, наде­ленными сверхъестественными свойствами.

Тотемизм — форма религиозных верований, характерная для примитивных охотничье-собирательских племен. Возникновений его связано с возникновением родового строя. Тотемизм являет­ся первой своеобразной формой культа предков.

Было бы ошибкой связывать все позднепалеолитические изо­бражения животных с тотемическими религиозными верования­ми. Многие произведения палеолитического искусства удовлет­воряли зарождающиеся эстетические потребности первобытных людей. Но часть памятников палеолитического искусства связа­на с первобытными религиозными верованиями и обрядами и их отражает. К таким произведениям относятся изображения хво­статых людей в звериных шкурах, с рогами на голове. В боль­шинстве случаев это изображения предков-тотемов — фантасти­ческих существ, совмещающих в себе признак» людей и живот­ных, персонажей зарождающейся мифологии. Иногда же здесь, возможно, воспроизведены участники колдовских церемоний, замаскированные в шкуры животного-тотема и- подражающие ему. Назовем также найденное в позднепалеолитической пещере Раймонден во Франции вырезанное на костяной подвеске изо­бражение сцены поедания тотема-бизона, от которого сохрани­лись несъеденными только голова и передние ноги. Оно имеет полные аналогии в обрядах, сохранявшихся еще в XIX в. у не­которых отсталых племен.

Важным элементом первобытной религии являлась колдов­ство, или магия. Магия была основана на убеждении, что по­добное замещает подобное и что часть замещает целое. «Пусть живой зверь будет так же пронзен копьем как пронзено это его изображение или как пронзен этот его череп»,—такова логика первобытной магии.

Памятниками магии служат позднепалеолитические изображения бизонов, хищников и других животных, пронзенных копья­ми и гарпунами. По представлениям людей, они должны были способствовать удачной охоте. Колдовские обряды нередко со­вершались в удаленных, труднодоступных, абсолютно темных Закоулках пещер, куда надо было ползти сотни метров по изви­листым коридорам и где при свете факела или жировой лампы (кусок камня с выдолбленным на его поверхности углублением, в которое наливался животный жир, служивший горючим) на­носились магические изображения: На юго-западе Франции в пещерах Монтеспан и Тюк д'Одубер, прославившихся позднепалеолитическими настенными изображениями зверей, в подобных закоулках обнаружены отпечатки ног палеолитических людей, хорошо сохранившиеся потому, что они оказались покрытыми натеком извести, а также потому, что впоследствии в эти пеще­ры никто не проникал. Отпечатки ног принадлежали подросткам 11 —14 лёт и взрослым людям. Значительная часть отпечатков оставлена людьми, ступавшими или только на пятки, или толь­ко на носки. Возможно, здесь совершались церемонии посвя­щения подростков в следующую возрастную группу.

Магические обряды в позднем палеолите были тесно связа­ны с анимистическими и тотемистическими верованиями. В та­ком виде первобытное колдовство широко распространялось у многих отсталых племен XIX в., а пережитки его сохранились в некоторых местах и по сей день.

Все эти формы первобытных религиозных верований своей установившейся обрядностью, культовыми запретами закрепля­ли тупую придавленность человека внешней природой, сковыва­ли общественное развитие, которое совершалось наперекор ре­лигиозным догмам и запретам.

[:ua]Висновок[:ru]Заключение[:en]Conclusion

Наша работа посвящена в основном эпохе первобыт­ного стада, эпохе существования древнепалеолитической куль­туры, а также возникновению человека современного физиче­ского типа (Homo sapiens) и позднепалеолитической культуры. Важные и сложные вопросы развития позднепалеолитического человечества освещены по необходимости довольно бегло. Боль­шое внимание, уделенное в работе археологическому материа­лу, объясняется тем, что при изучении начального этапа исто­рии первобытного общества археологические памятники являют­ся основным источником.

Мы ознакомились с тем, как люди в древнейшие эпохи свое­го существования только начинали покорять окружающую при­роду. Впоследствии, на протяжении нового каменного века, эпо­хи бронзы и ранней эпохи железа, людям пришлось пройти еще длительный и тяжелый путь, прежде чем они создали более вы­сокую культуру, характерную для классового общества. Но тог­да развитие человечества шло уже несколько быстрее и укладыва­лось не в десятки и сотни тысячелетий, а в тысячелетия и века. По­степенно при переходе к новому каменному веку первобытные лю­ди научились изготовлять более совершенные каменные топоры, молотки, серпы, наконечники стрел и копий, широко используя шлифовку, пиление и сверление камня, научились изготовлять глиняную посуду (керамику). Возникли скотоводство и земле­делие. Вместе с тем совершился переход от периода преимущест­венного присвоения готовых продуктов природы к периоду ус­воения методов повышения производства продуктов природы с по­мощью человеческой деятельности. Вслед за усовершенствованием техники обработки камня возникла обработка металлов: снача­ла меди и бронзы, затем железа. Постепенно все дальше и дальше развивалось разделение труда. Развитие обработки железа было связано с появлением ремесла и ремесленников, с заменой преж­него общинного труда трудом индивидуальным, частным. Те­перь уже члены общины стали каждый в одиночку заниматься производством одного какого-нибудь продукта и продавать его на рынке. Прежняя общинная собственность сменилась частной собственностью на средства и на продукты производства. Совершился переход от первобытнообщинного строя к классовому об­ществу.

Но в нашей книге рассматривались лишь самые начальные этапы истории первобытного общества, самые первые шаги лю­дей на пути покорения окружающей природы. Ценой величай­ших усилий, ценой огромного труда давались им эти первые шаги. Миллионы лет понадобились для того, чтобы бесформен­ные куски камня превратились в первые грубые каменные ору­дия, для того, чтобы люди научились пользоваться огнем, для того, чтобы возникли первые жилища.

Беспомощные перед силами природы, не знающие своих соб­ственных сил, люди в огромном количестве гибли в этой борьбе.

Однако, несмотря на колоссальные трудности, с которыми древнейшим людям приходилось сталкиваться, которые им при­ходилось преодолевать, они неуклонно продвигались по пути прогрессивного исторического развития. Ими были сделаны важ­нейшие открытия, важнейшие культурные приобретения, кото­рые легли в основу всего позднейшего развития человеческой культуры, вплоть до наших дней. Разве была бы возможна жизнь современных людей без знания огня? А ведь впервые ов­ладели огнем и научились его искусственно добывать люди древнего каменного века. Современная техника не смогла бы суще­ствовать без простейших механических приспособлений, таких как рычаг, клин и т. д. Но ведь древнейшим рычагом была копательная палка древнего палеолита, древнейшим клином — руч­ное рубило. Так обстоит дело не только в области техники. Возьмем ли мы историю языка, историю семьи, историю искус­ства, занимаясь их изучением, мы неизбежно должны углубить­ся в древнейшее прошлое человечества — всюду самые первые шаги были сделаны древнейшими людьми. Культура древнего каменного зека была фундаментом для всей позднейшей чело­веческой культуры. Этим она особенно интересна и важна для нас.