Древнее мореплавание: Сборник. (Перевод с английского Л. Жданова). – М.: Знание, 1991. – 64 с.

[:ua]Древнє мореплавання[:ru]Древнее мореплавание[:en]Ancient navigation

[:ua]Передмова до книги «Кораблі фараонів»[:ru]Предисловие к книге «Корабли фараонов»[:en]Foreword to the book "Ships of the Pharaohs"

Египетский флот играл решаю­щую роль не только в Нильской долине, где он был связующим фактором Африканской империи, но и в Средиземном и Красном морях, где египтяне осуществля­ли регулярные морские сообще­ния.

Нередко можно прочитать, что египтяне были плохими море­плавателями, что в своих океан­ских плаваниях они зависели от других народов Восточного Сре­диземноморья. Это предельно ошибочно. Нам известны под­робности конструкции египет­ских мореходных судов XXV в. до н. э., и мы знаем, что у них были предшественники, старшие по меньшей мере на 500 лет. Все говорит за то, что техника строи­тельства основывалась на тради­циях египетских речных судов, их просто совершенствовали, что­бы они могли выдерживать более серьезные морские переходы.

О качестве египетских морских судов можно судить по их уча­стию в регулярных морских со­общениях.

С древнейших исторических времен поддерживалось регу­лярное морское сообщение меж­ду Египтом и Ливаном. Из Лива­на Египет ввозил почти всю дре­весину. Судоходство было важ­ным фактором для связи с райо­нами Сирии и Палестины, тогда как для сообщения с южными областями отдавалось предпоч­тение сухопутным дорогам. Ког­да Египет в XVI в. до н. э. ока­зался вовлеченным в длительную борьбу с другой великой держа­вой Ближнего Востока — госу­дарством Митанни в Верхней Ме­сопотамии,— флот, как известно, по меньшей мере в одном случае сыграл решающую роль. Из-за малочисленности египетское вой­ско на севере Сирии не могло эффективно противостоять врагу. И состоялась первая исторически известная крупная десантная опе­рация: египетские войска были доставлены по морю к сирийско­му побережью, откуда можно бы­ло нанести удар по внутренним районам вражеской территории. До нас дошла расходная книга с верфей под Мемфисом, где строились транспортные суда для этой операции.

В текстах мы не видим упоми­наний о каком-либо сопротивле­нии на море, похоже, что египет­ский флот безраздельно власт­вовал на востоке Средиземного моря. Немало азиатских това­ров — сырья и предметов роско­ши — доставлялось в Египет на египетских судах, способствуя формированию мирового центра.

Египетское мореходство было развито и на Красном море. Это сложный район для мореплава­телей. Много месяцев стоит не­стерпимый зной. Естественных гаваней с пресной водой мало, они сильно удалены друг от дру­га. Коралловые рифы вдоль берегов затрудняют навигацию, ча­сты сильные ветры. Чтобы пройти в южный конец, до Баб-эль-Ман-деба, нужны быстроходные мор­ские суда. Где-то там, на юге, помещалась страна Пунт, откуда фараоны время от времени при­возили товары, необходимые для храмовых ритуалов. Судя по то­му, как редко трудности плава­ний описывались в текстах или изображались на фресках, такие перевозки — как и перевозки обелисков по Нилу — не счита­лись чем-то из ряда вон выхо­дящим.

Торгни Сэве-Седерберг,

профессор египтологии Упсальского университета

[:ua]Кораблі фараонів[:ru]Корабли фараонов[:en]Ships of the Pharaons

Бьерн Ландстрем

Именно Нил и плавания по Ни­лу сделали возможным возникно­вение великого Египетского цар­ства. Единственный удобный и естественный путь от деревни к деревне, от племени к племени пролегал по воде. Само понятие «путешествие» выражалось сло­вами «плыть против течения» и «плыть по течению».

К тому же прозорливая приро­да позаботилась о том, чтобы в долине почти круглый год дул северный ветер. Следовательно, вверх по течению лодки шли по ветру, вниз — против ветра. Со временем кому-то пришло в голо­ву установить на носу ветку с листьями или пучок пальмовых листьев — так родилась идея па­руса. Мы не можем установить, когда именно было сделано это открытие, но суда с парусами появились в конце додинастического периода.

На изображениях этого периода мы видим суда уже не примитив­ные. Древнее всего керамическая модель, предположительно дати­руемая IV тыс. до н. э.

Наскальные рисунки Южного Египта и Нубии изобилуют образ­цами судов, начиная с додинастического периода. Преобладают, очевидно, папирусные плоты; на некоторых из них нос соединен чертою с палубой — возможно, это скрепляющая конструкцию веревка.

Примитивные рисунки судов вовсе не означают, что сами суда строились примитивно. Мы впра­ве предположить развитие, длив­шееся не одну тысячу лет. Никто не думает, что египетская циви­лизация возникла в готовом виде, подобно Афине из головы Зев­са, но наличный материал не поз­воляет проследить постепенного развития.

Вероятно, самым распростра­ненным материалом для строи­тельства судов на Ниле в древ­ности был папирус — травянистое растение, достигающее в высоту более 5 м, в толщину у основа­ния 15 см. Сечение стебля тре­угольное, с закругленными угла­ми. Теперь в Египте не растет ди­кий папирус (хотя профессор Виви Текхольм сообщила мне, что небольшие заросли дикого папи­руса были найдены у Вади-эль-Натрун в 1968 г.). Во времена Древнего и Среднего Царства папирус, наверное, рос почти вдоль всей египетской части Ни­ла; во времена Нового царства — преимущественно в дельте. Это легкий и гибкий материал для пло­тов, хотя и не очень долговечный. В отличие от других авторов я не стал бы говорить о папирусных лодках. Судно из папируса — это плот. Оно держится на воде толь­ко за счет легкости материала, а не за счет полого корпуса, как у настоящей лодки.

Наиболее примитивная форма папирусного плота — одна связ­ка размером в длину стеблей; есть сведения, что еще и полтораста лет назад на таких плотах в Егип­те пересекали Нил. Уже в наши времена жители Нубии вязали простейшие плоты из трех связок папируса или стеблей дурры.

Петри считает некоторые додинастические модели изображе­ниями папирусных лодок. Подоб­но другим исследователям, он по­лагает, что папирусные лодки ко­нопатили битумом или сходным веществом. Но вряд ли у папи­русных плотов были надстроены борты. Я убежден, что на самом деле упомянутые модели изобра­жают деревянные лодки, похожие на папирусные плоты; такие лод­ки называются папириформными.

Надеюсь, что когда-нибудь будет обнаружено изображение папирусного плота с двуногой мачтой. Похоже, что только та­кой тип мачты существовал во времена Древнего царства вплоть до шестой династии, и я не один полагаю, что двуногая мачта с ее системой оттяжек — наследство от парусных папирусных плотов додинастической поры. На таких судах она естественна и необходи­ма. На деревянных судах Древне­го царства — нет.

Иногда скороспело заключают, что египтяне от природы не были мореплавателями, но то же самое можно сказать о любом народе. Не естественное предрасположе­ние, а необходимость прежде все­го побуждала человека выходить в море. Пусть даже большая часть населения страны довольствова­лась плаваниями по Нилу, были египтяне, которые ходили по мо­рю в Библ за кедром.

Мы знаем, что в III тысячеле­тии до н. э. Египет ввозил кедр из Ливана, и нет оснований счи­тать, что перевозки происходили не на египетских судах. Возмож­но, первые плавания в Библ со­вершались на папирусных плотах, хотя положительных данных о выходе египтян в море на папирусе у нас нет. Если не считать сообще­ния о 40 судах с кедром, прибыв­ших во время правления Снофру, данные о морских плаваниях по­являются только во время Пятой династии.

Даже суда, ходившие в Пунт, назывались «библскими». Конеч­но, плавания в Библ совершались чаще, так что «библское судно» означало попросту «морское судно».

В гробнице сановника Мекетре были найдены две модели папи­русных плотов с рыболовной се­тью между ними. Плоты предназ­начались для слуг Мекетре, поэто­му на них не было деревянной палубы. На мой взгляд, это един­ственные дошедшие до нас мо­дели, изображающие настоящий папирусный плот.

Наши сведения о папирусных плотах династического периода почерпнуты из изображений в гробницах сановных лиц. Естест­венно, эти рисунки повествуют о жизни знати. Есть рисунки пло­тов для рыбной ловли и других целей, нередки сцены боя между командами двух плотов; но все это картины жизни придворных кругов. Так что мы не можем утверждать, будто располагаем полной картиной папирусных пло­тов той поры.

Исайя в VIII в. до н. э. писал: «Горе земле, осеняющей крыль­ями по ту сторону рек Эфиопских, посылающей послов по морю и в папировых судах по водам!» Мы вправе предположить, что под Эфиопией Исайя подразумевал Египет. Видимо, перед нами сви­детельство, что в Поздний период папирусные плоты применялись для коротких морских плаваний. Однако нам не известно, как вы­глядели эти плоты.

[:ua]Мореплавці Аравійської затоки[:ru]Мореплаватели Аравийского залива[:en]Sailors of the Arabian Gulf

Джеффри Бибби

«Словно рыба посреди моря»

Сдается мне, не люди «откры­вают забытые цивилизации» — скорее, когда назревает время, эти цивилизации сами себя обна­руживают, пользуясь, так сказать, подвернувшимися ресурсами и людьми. Во всяком случае так было с Дильмуном, который за последние сто лет медленно всплыл на поверхность океана ми­ровой истории, после того как 24 века таился в его пучинах.

Почти 2,5 тыс. лет Дильмун в прямом смысле слова оставался забытой цивилизацией — забытой куда более основательно, чем бы­ли забыты Ассирия, Египет, Вави­лония, даже Хеттская империя, Шумер и минойский Крит.

Сведения о том, что Вавилон, и Ниневия, и стовратные Фивы были столицами могущественных империй задолго до эпохи Древ­ней Греции и Рима, сохранялись всегда, об этом знали древние историки, монахи Средневековья, ученые Возрождения. Забыто бы­ло только местоположение этих столиц. Роль Крита как мощной державы в Средиземноморье до возвышения Эллады на материке ясно отражена в поэмах Гомера и в классических легендах о Тезее и Минотавре. Однако понадоби­лись раскопки Артуром Эвансом великого дворца в Кноссе, чтобы показать, что «Илиада» и ле­генды — не чистый вымысел. Роль Хеттского государства и Шумера как великих держав была совсем забыта для истории, это верно, но хоть остались их названия.

Но ни в древних исторических источниках, ни в библейских тек­стах, ни в поэмах, ни в легендах, доступных людям нашей эры, не упоминалась страна Дильмун. 24 века ни один человек не слы­шал этого названия; его нельзя было прочесть в книгах, рукопи­сях или надписях.

А между тем, на протяжении более чем 2 тыс. лет, столько же, сколько Дильмун пребывал в забвении, имя его было, как говорится, обиходным. Страну Дильмун хорошо знали купцы и путешественники, историки и географы, ее славили в песнях и поэмах, мифах и сказаниях. 20 с лишнем веков люди Дильмуна странствовали по всему известно­му той эпохе миру. Изделия и надписи дильмунцев найдены от Греции до границ Бирмы.

Путь к Дильмуну был проложен повторным открытием цивилиза­ций Ассирии и Вавилонии, где первые систематические исследо­вания начались в 1842 г., когда Поль Эмиль Ботта был назначен французским консулом в Мосул в Северном Ираке.

Постепенно Ассирия и Вавило­ния отчетливо предстали взору историков, а заодно, хотя тогда этого никто не подозревал, все было подготовлено для возвра­щения Дильмуна.

Во время раскопок в Хорасаба­де в 1842—1843 гг. Ботта нашел алебастровые плиты с простран­ными клинописными текстами. В 1850 г. тексты были опублико­ваны во Франции; в 1861 г. там же издали переводы. Оказалось, что речь идет о событиях, про­исходивших в годы правления не­коего Шарру-кина, царя Ассирии. А описание военных походов про­тив иудеев позволило совершен­но точно заключить, что Шарру­кин — ассирийский царь Саргон.

Поначалу никто не придал осо­бого значения заключительным фразам повествования о походе Саргона против строптивого ва­вилонского правителя Мардука-апплаиддина (библейский Меродах-Баладан). Саргон вытеснил противника из Вавилонии и про­должал гнать его на юг, в Хал­дею и Бит-Иакин. В итоге, заклю­чает Саргон, «я подчинил своей власти Бит-Иакин на берегу Горь­кого Моря до самых границ Диль­муна». И добавляет: «Упери, царь Дильмуна, обитель которого на­ходится, словно рыба, в тридцати двойных часах посреди моря вос­ходящего солнца, услышал о мо­ем могуществе и прислал свои дары». Дильмун возвратился в ис­торию, и никого это не заинтере­совало.

Тем временем Генри Роу­линсон, признанный дешифров­щик клинописи, обратил внимание на глиняные плитки, привезенные Остеном Лэйярдом из Куюнджи­ка, в том же году, когда во Фран­ции издали хронику Саргона, он опубликовал в Лондоне первый том плиток из коллекции Британ­ского музея. Нам неизвестно, по какому принципу он отбирал плитки для публикации. Вряд ли можно объяснить следствием намеренного выбора тот факт, что две плитки во втором томе, две в третьем и опять же две в чет­вертом упоминали по-прежнему никого не занимавшую страну Дильмун. Впрочем, они не так уж много добавляли к скудной информации в тексте Саргона Ассирийского. Три плитки содер­жат отрывки из песнопений, до­вольно туманно ассоциирующих Дильмун с различными богами. На одной плитке Дильмун назван в ряду городов и областей, под­чиненных Ассирии во времена Ашшурбанипала. Текст еще одной плитки представляет собой всего-навсего перечень богов и обла­стей, которым они покровительст­вовали. В перечне есть строка: «Бог Энзак — бог Набу Дильму­на».

Указание на Энзака (в других местах пишется «Инзак») как на покровителя Дильмуна сыграло свою роль позднее. А в тот мо­мент важнее представлялось ше­стое упоминание Дильмуна. На плитке, повествующей о деяниях царя Саргона Аккадского, сооб­щается, что он достиг «Нижнего Моря», то есть Аравийского за­лива, и покорил Дильмун.

Не следует смешивать Саргона Аккадского и Саргона Ассирий­ского. Уже из самого текста явст­вовало, что Саргон Аккадский жил намного раньше, чем Саргон Ассирийский, правивший в VIII в. до н. э. (В своей публикации Роулинсон даже назвал его «мифи­ческим»). Последующие исследо­вания и открытия показали, что Саргон Аккадский — основатель первой известной нам империи; он стал царем Аккада (или А га­де) в Южной Месопотамии при­мерно в 2303 г. до н. э., за шест­надцать веков до правления его тезки, и покорил все земли между Средиземным морем и Аравий­ским заливом.

Итак, через двадцать лет после первого прочтения клинописи бы­ло дешифровано и опубликовано полдюжины документов, назы­вающих страну Дильмун. В каж­дом случае речь шла о случайных упоминаниях среди случайных перечней десятков неизвестных городов и стран. Даже те иссле­дователи, которые теперь начали называть себя ассирологами, не видели большого прока или инте­реса в том, чтобы поломать го­лову над этими неведомыми географическими названиями.

Ассирологов занимало другое. По мере дешифровки все новых и все более пространных и клино­писных текстов из библиотеки Ашурбанипала, их глазам — и вместе с ними глазам всего ми­ра — начала открываться целая литература. Намечались связи между разрозненными песнопе­ниями, и вскоре стало очевидно, что некоторые из них представ­ляют собой части эпических поэм, посвященных деяниям богов и героев.

Впоследствии выяснилось, что этот эпос прямо касается «дильмунского вопроса». Но когда ка­питан Дюран в 1880 г. опублико­вал отчет о своих исследованиях древностей Бахрейна, были все основания считать Дильмун не больше чем маленьким царст­вом где-то на окраине Ассирий­ской империи. Правда, Дюран нашел на Бахрейне клинописную надпись, и «Королевское Азиат­ское Общество», издавшее его отчет, обратилось за коммента­рием к Генри Роулинсону.

Комментарий Роулинсона пред­ставляет собой статью, равную по объему самому отчету. Он процитировал не только все из­вестные тогда клинописные упо­минания Дильмуна, но и после­дующие упоминания Аравийского залива в трудах эллинских и рим­ских авторов. Очень подробно и с поразительной прозорливо­стью он рассмотрел возможную роль Дильмуна в мифологии и теологии Вавилона. Коммента­рий написан достаточно мудре­ным языком, но главный аргумент ясен. Автор бахрейнской надпи­си называет себя «рабом бога Инзака». В расшифрованной са­мим Роулинсоном плитке из Бри­танского музея бог Инзак высту­пает как «бог Набу», то есть вер­ховное божество «Дильмуна». А Дильмуном в хронике Саргона Ассирийского названа страна, чей правитель обитал «в тридцати двойных часах посреди моря вос­ходящего солнца».

Роулинсон утверждал, что Бахрейн — это и есть Дильмун.

Пожалуй, стоит поподробнее остановиться на свидетельствах. Ибо позднее многие весьма ав­торитетные исследователи оспа­ривали вывод Роулинсона. Вот слова Саргона Ассирийского: «Я подчинил своей власти Бит-Иакин на берегу Горького Моря до самых границ Дильмуна». Дальше он сообщает, что покорил «Бит-Иакин, север и юг страны», вплоть до четырех городов «на эламской границе», после чего повелел одному из своих полко­водцев воздвигнуть крепость у «Саглата, на эламской границе». Лишь после этого читаем, что «Упери, царь Дильмуна, обитель которого находится, словно ры­ба, в тридцати двойных часах по­среди моря восходящего солнца... прислал свои дары».

Отсюда следуют две вещи. Во-первых, хотя царь Дильмуна жил на острове (словами «словно ры­ба» и «посреди моря» было при­нято обозначать острова), его вла­дения включали также часть ма­терика, раз у них была общая гра­ница с Бит-Иакином. Во-вторых, чтобы решить, где помещалась эта материковая область, важно определить местонахождение Бит-Иакина. Надписи на плитках содержат достаточно указаний на то, что Бит-Иакин находился к югу от Вавилонии. И Саргон сообщает нам, что эта страна помещалась на берегу Горького Моря, и у нее была общая граница не только с Дильмуном, но и с Эламом. Элам, вне всякого сомнения, разме­щался на территории нынешнего Ирана; его столица Суса нахо­дилась примерно в 320 км прямо на восток от Вавилона. Спраши­вается, какой берег Горького Мо­ря занимал Бит-Иакин — север­ный, то есть персидский, или же южный, аравийский? Ведь Диль­мун надо искать там же, где Бит-Иакин. И еще одно осложнение: возможно, само Горькое Море (Аравийский залив) во времена Саргона Ассирийского простира­лось в устье Евфрата и Тигра дальше, чем в наши дни.

Теперь нам легче ответить на эти вопросы, чем было Роулинсону 80 с лишнем лет назад. В про­шлом веке полагали, что Аравий­ский залив в древности заходил на земли Месопотамии на добрую сотню километров дальше, чем ныне. Однако последние геологи­ческие изыскания совершенно точно показали, что эта гипотеза, до сих пор приводимая во многих учебниках, неосновательна, и мы вправе считать нынешнюю бере­говую линию северной части Аравийского залива практически та­кой же, какой она была во време­на Вавилонии. А в 20-х гг. нашего столетия из летописей Синаххери­6а были добыты новые сведения о географическом положении Бит-Иакина.

Синаххериб — сын и преемник Саргона Ассирийского; заняв пре­стол в 705 г. до н. э. он вскоре принужден был выступить все против того же Меродах-Балада-на, царя Бит-Иакина, который вос­ставал против его отца. Ему, как он сообщает, также удалось поко­рить Бит-Иакин и дойти до моря, после чего жители приморских городов сели на корабли и пере­секли море, спасаясь в Эламе. Стало быть, приморские области Бит-Иакина находились на аравий­ской стороне залива, а упомяну­тая Саргоном Ассирийская общая граница с Эламом помещалась к северу от залива, где-то в низовь­ях Евфрата и Тигра. Тогда матери­ковый Дильмун следует искать к югу от Бит-Иакина, на аравийском побережье.

К сожалению, мы и теперь не можем точно очертить местопо­ложение Дильмуна. Мы знаем только, что он включал часть ма­териковой Аравии с выходом в залив и по меньшей мере один остров в Аравийском заливе. Ко­нечно, мы располагаем цитиро­ванным выше указанием Саргона, что расстояние до обители Упери составляло «тридцать двойных часов». Но от этого нам не лег­че. Во-первых, цифры в летопи­сях ассирийских царей редко за­служивают доверия; во-вторых, пусть даже нам известно, что до островной столицы Дильмуна бы­ло 30 двойных часов пути,— мы не знаем, откуда считать. Да и сама мера длины не слишком точна. Пользуясь наличными данны­ми, нам остается лишь предполо­жить, что 30 двойных часов сле­дует отмерять от «Саглата на Эламской границе», куда, судя по всему, дильмунский царь Упери направил свои дары. И хотя нам не ведомо, где был Саглат, он, наверное, находился не очень да­леко на север от побережья. От северного берега Аравийского залива до Бахрейна — около 480 км. «Двойной час» подразу­мевает расстояние, проходимое за 2 часа; обычно в таких случаях речь идет о пеших переходах. Но тогда Бахрейн окажется уж очень далеко; правда, разница вполне может быть объяснена неточно­стью ассирийских мер. Если же «двойной час» в применении к морю означает 2 часа плавания (я не уверен, что филологи одо­брят такое предположение), рас­стояние указано с поразительной точностью. При северном ветре, дующем четыре дня из пяти в Аравийском заливе, скорость 8 км в час вполне достижима; нынешние арабские дау, навер­ное, более быстроходны, чем бы­ли суда трехтысячелетней дав­ности, проходят путь от Шатт-эль-Араба до Бахрейна примерно за двое суток.

Вот мы и пришли к выводу (если не сбрасывать совершенно со счетов единственную геогра­фическую информацию, которой мы располагаем), что отождест­вление Дильмуна с Бахрейном, предложенное Роулинсоном, луч­ше всего согласуется с фактами. Только надо помнить, что Диль­мун не ограничивался Бахрейном, он включал также какую-то часть Аравийского полуострова.

Но если Бахрейн — Дильмун или хотя бы резиденция царей Дильмуна, можно было рассчи­тывать, что мы найдем дильмун-ские поселения, может быть, да­же города, датируемые извест­ным нам периодом существова­ния Дильмуна, то есть периодом от примерно 2300 г. до н. э., ког­да правил Саргон Аккадский, до примерно 700 г. до н. э., когда правил Саргон Ассирийский. Но и эти границы можно раздвинуть. Ибо после сообщений Дюрана и Роулинсона найдены другие над­писи, упоминающие Дильмун. Мы знаем, что впервые это назва­ние появляется в тексте царя Урнанше, правителя Лагаша на юге Вавилонии, жившего около 2520 г. до н. э.: «корабли Дильмуна из чужих стран доставляли мне дань в виде леса». А самое последнее упоминание — в официальном документе, датированном один­надцатым годом правления царя вавилонского Набонида (соответ­ствует 544 г. до н. э.), где гово­рится о некоем «правителе Диль­муна».

Выходит, Дильмун существовал во всяком случае около 2 тыс. лет, и любые находки на Бахрей­не, относящиеся к этому периоду, должны были касаться истории Дильмуна. И мы приступили к по­искам Дильмуна.

«Пусть просторы морей принесут тебе изобилие»

...Апрель 1957 г. Мы открываем на Бахрейне выставку предметов, найденных нами при раскопках. Сосуды для жертвоприношений, гробы с останками, обработанный кремень из пустыни, горшки и раковины жемчужниц из «мусор­ных куч», медные топоры и ко­пейные наконечники из Барбарского храма, целый набор глазу­рованной посуды. И длинная стеклянная витрина с двумя десятка­ми мелких предметов из моего раскопа на холме Калахат-аль-Бахрейн. Почетное место здесь занимали три маленькие камен­ные печати.

Значение этих предметов на­много превосходило все, что мож­но было предположить, судя по их размерам и количеству.

Раскопки на северном берегу обнажили и такие объекты, кото­рые не могли быть привезены на выставку. Важнейшую роль среди них играли укрепления города «барбарского» периода. Найти их оказалось не трудно. Опираясь на заложенный годом раньше шурф, я отработал два пятимет­ровых квадрата. И в северном квадрате, на глубине всего чуть больше полуметра, наткнулся на городскую стену.

Конструкция была внушитель­ная, толщиной 3 м 30 см; боль­шие, грубо обтесанные камни схвачены гипсовым раствором. Но за четыре с лишним тысячи лет, прошедших со времен соору­жения стены, она сильно постра­дала. Видно было, что по мень­шей мере последние 2 тыс. лет она играла роль карьера, где до­бывали строительный камень. Вся внешняя, северная сторона была искромсана. Зато внутренняя плоскость лучше сохранилась, и здесь мы смогли проследить на­правление улицы «барбарского» периода. Стоя на углу, я теперь видел ее на протяжении 12 м.

Город был явно не ординарный. Улица — прямая, ровная, шири­ной 4 м. По обе стороны — ка­менные стены построек; справа стена сплошная, с небольшими контрфорсами. Опустившись на уровень этой улицы, мы дальше копали особенно осторожно. Она была немощеная, и в песке, по которому ступали горожане, мы могли найти потерянные или вы­брошенные предметы. Разуме­ется, мы подобрали сотни череп­ков — все от красной «барбарской» посуды,— но нас интере­совали другие, более ценные вещи. И, конечно же, первым преуспел Хасан бин Хабиб, рабо­чий с глазами коршуна. Он подо­шел ко мне с вытянутой рукой, разжал кулак, и я увидел круг­лый каменный предмет величиной с большую серебряную монету. Печать... Очищая ее от песка и присматриваясь к форме, я понял, что передо мной важнейшая на­ходка года. Ибо печать была со­вершенно особенная, и мы сразу определили, в чем заключается эта особенность.

Один знаменитый французский археолог заявил однажды: сде­лав важное открытие, необходи­мо прежде всего закурить сига­рету. Потому что в такой момент ни в коем случае нельзя совер­шать поспешных поступков, нель­зя позволять инстинкту охотника за сокровищами брать верх над наукой. Лучше всего прервать всякую работу и основательно по­размыслить над значением об­наруженного. Я предложил бри­гаде устроить перекур, закурил сам свою трубку и сел на крыль­цо ближайшего «барбарского» дома, чтобы как следует рас­смотреть и обдумать находку.

Как я уже сказал, это была круглая печать. Около 2,5 см в диаметре, одна сторона плоская, с вырезанным на ней изображе­нием двух человеческих фигур. Другая сторона — с небольшой шишечкой, пронизанной отвер­стием, позволяющим подвесить печать на веревочке. Выпуклость украшена тремя гравированными черточками и четырьмя кружка­ми, в центре каждого кружочка — точечка. Материал — стеатит, мягкий минерал, довольно жир­ный на вид и на ощупь, откуда его более распространенное на­звание «мыльный камень».

Возможно, эта печать не сказа­ла бы нам так много, если бы мы не видели раньше такую же.

Это случилось три года назад, во время нашего первого полево­го сезона на Бахрейне. Один из местных археологов-любителей, американец, работающий в неф­тяной компании, сообщил нам, что им найдена печать. Он бро­дил среди могильников, возвы­шающихся по обе стороны доро­ги на Будэйя (эту дорогу было видно с окружающего наш лагерь вала), и увидел ее прямо на по­верхности земли. Мы явились на место, осмотрели печать, одолжи­ли ее и сделали гипсовый слепок. Послали описание в Данию одно­му профессору классической ар­хеологии, прося его поискать что-нибудь похожее в своих книгах. Профессор ответил указанием на статью доктора Гэда, опублико­ванную в 1932 г.

Доктор Гэд в ту пору заведывал в Британском музее хранилищем месопотамских древностей; в его обязанности входила подготовка для экспозиции предметов, при­везенных Леонардом Вулли с рас­копок в Уре. Раскопки велись совместно Британским музеем и музеем Филадельфийского уни­верситета, поэтому находки рас­пределялись между Лондоном, Филадельфией и Багдадом. Сре­ди предметов, попавших в Лон­дон, оказалось несколько сот пе­чатей. Преобладали цилиндри­ческие печати, широко употреблявшиеся в Месопотамии в пе­риод примерно с 3000 до 500 го­дов до н. э. Небольшую часть коллекции составляли круглые печати, и доктор Гэд, обратившись к документации, установил, что в Уре найдено двенадцать печа­тей родственного типа. Кроме того, в собраниях Британского му­зея, куда сто с лишним лет сте­кались самые различные предме­ты со всех концов земного шара, уже хранились три печати того же вида, предположительно ме­сопотамского происхождения. И доктор Гэд описал все пятна­дцать печатей в своей статье.

Сидя на крыльце четырехтысячелетнего дома, я вспоминал главные положения этой статьи. Важнее всего в данный момент было то, что семь из двенадцати урских печатей и одна из осталь­ной тройки по форме были тож­дественны той, которую я дер­жал в руке. Правда, узор на них различался, но и тут намечались черты сходства: на семи печатях были изображены фигурки лю­дей и животных, очень похожие на узор печати, найденной аме­риканцем, и той, что обнаружили мы. А форма та же самая, с не­большой шишечкой, украшенной тремя гравированными линиями и четырьмя кружочками с точкой в центре.

Находка на Бахрейне, притом на улице «барбарского» периода, печатей, известных по Уру, была немаловажным фактом. Отсюда логически вытекало, что люди из Ура побывали на Бахрейне, или бахрейнцы посещали Ур, или же кто-то третий посещал оба на­званных места. Но куда важнее было то, что вытекало из выво­дов доктора Гэда относительно других семи урских печатей.

Они тоже были круглые, тоже из стеатита. Но шишечка с отвер­стием — выше и уже, так что меж­ду нею и краем оставалось пло­ское кольцо. И на шишечке не бы­ло узора, если не считать одной гравированной линии. Зато рису­нок на лицевой стороне печатей дал повод Гэду назвать свою ста­тью «Печати древнеиндийского типа, найденные в Уре». Рисунок изображал быка, и в пяти случаях над быком помещалась надпись на неведомом языке цивилизации Индской долины.

В отличие от цивилизаций Древ­него Египта и Месопотамии, све­дения о которых дошли до исто­риков Эллады и Рима и запечатле­ны в Библии, Индская цивилиза­ция пребывала в неизвестности до 1921 г., когда археологи обна­ружили развалины большого го­рода в Хараппе, штат Пенджаб, на берегу высохшего притока ре­ки Инд. Годом позже не менее обширные руины нашли в Мохенджо-Даро, на берегу самого Инда, в 650 км к юго-западу от Хараппы. С самого начала было ясно, что оба города представ­ляют одну цивилизацию. Об этом говорило тождество материаль­ной культуры. И особенно ярким свидетельством было сходство своеобразных печатей. Преобла­дали квадратные печати из стеа­тита шириной 2—2,5 см, с про­дырявленной шишечкой на обо­роте, обычно украшенной одной чертой. Узор на лицевой стороне, как правило, изображал животное (чаще всего быка), над которым помещалась надпись. Бык был либо горбатый, типа зебу, либо без горба; язык — неизвестный. Таких печатей нашли несколько сот.

Однако три печати из Мохенджо-Даро были не квадратные, а круглые, с высокой шишечкой в обрамлении плоского кольца. Другими словами, такие же, какие Вулли в свое время нашел в Уре. А это было чрезвычайно важно. Ученые не сомневались, что Ха­раппа и Мохенджо-Даро пред­ставляют одну и ту же цивилиза­цию, что их следует датировать одним и тем же временем, но ка­ким? До сих пор не найдено до­статочно пространных для дешиф­ровки индских текстов, поэтому датировать цивилизацию долины Инда можно было лишь после обнаружения предметов, иден­тичных предметам, найденным в других местах и поддающимся датировке. Иначе говоря, дати­ровка круглых печатей Ура помог­ла бы датировать круглые печати Мохенджо-Даро.

Но большинство печатей Вулли были обнаружены при просеива­нии песка. Из трех печатей, место находки которых было точно за­фиксировано, две принадлежали к типу Мохенджо-Даро с высокой шишечкой и лежали соответствен­но в слоях, относимых к правле­нию одного из Саргонидов (око­ло 2300 г. до н. э.) и Второй ди­настии Ура (около 2200 г. до н. э.). Третья, с маленькой шишечкой и узором из кружочков — такая же, какую принес Хасан,— была обна­ружена в слое мусора, предполо­жительно датированного перио­дом Касситов (1700—1200 г. до н. э.). А потому индскую цивили­зацию отнесли к 111 тысячелетию до н. э.

Перебирая в уме эти факты, я остановился на двух моментах. Во-первых, присутствие идентич­ных печатей в Уре и Мохенджо-Даро говорит о том, что во вре­мена Индской цивилизации существовал контакт между Индией и Месопотамией. Во-вторых, по­хоже, что круглые печати были «иноземными» как в Индии, так и в Месопотамии. В обоих местах они составляли менее одного про­цента всех найденных печатей. Остальные были цилиндрические для Месопотамии, квадратные для Индии.

Но если они «иноземные» для Индии и Месопотамии, то, воз­можно, они «местные» для Бах­рейна? Может быть, 13 круглых печатей в Уре и три в Мохенджо-Даро были потеряны путешест­венниками — или купцами — из Бахрейна? Я сказал себе, что со­оружаю чрезмерно роскошный воздушный замок на основе все­го только двух печатей, одна из которых к тому же найдена на поверхности. И ведь круглые пе­чати были двух видов: одни с вы­сокой шишечкой, быком и инд­скими письменами, другие с низ­кой шишечкой, украшенной кру­жочками, и с фигурками людей и животных. Правда, Гэд посчитал их достаточно сходными и пред­положил родственное происхож­дение. Но остается фактом, что три печати из Мохенджо-Даро отличались высокой шишечкой, а две бахрейнские — низкой. Связь с Уром не вызывала сомнения, но связь с Мохенджо-Даро выгляде­ла неубедительно.

Перекур явно затянулся, мои рабочие проявляли признаки не­терпения, и я решил сосредото­читься пока на четкой археологи­ческой привязке нашей находки.

Хасан бин Хабиб обнаружил пе­чать в земле на своей лопате. Ло­пата сняла слой глубиной около 2 см, площадью не больше 60 см². Мы нанесли этот участок на свои планшеты и продолжили работу. Просеяли землю на полмет­ра кругом и на 2 см ниже места находки, складывая каждый чере­пок в отдельную коробочку. Я вручил Хасану награду — две ру­пии,— сказал, что лучше было обнаружить печать, когда она еще лежала на своем месте, и обещал пять рупий тому, кто первым сде­лает такую находку.

Больше на этой улице печатей не оказалось. Однако вскоре нам попался кусочек слоновой кости со следами пилки. Слоновая кость тоже могла указывать на Индию, однако слоны водились и в Афри­ке, а также, в древности, в Месо­потамии.

Мы продолжали углубляться в грунт под улицей, и через неделю я сам нашел вторую печать. Она лежала нетронутая у внутренней стороны городской стены. Хасан бин Хабиб радостно заявил, что я должен выплатить сам себе пять рупий из экспедиционной кассы. Я послушался, хотя и скрыл, что­бы не огорчать его, что этот слу­чай не считается, потому что в этом месте из стены выламывали камни для строительства и пе­чать находилась в выемке, не поз­воляющей сделать стратиграфи­ческую привязку.

С другой стороны, эта печать побудила меня решительно пере­смотреть свои гипотезы. Она была круглая, стеатитовая, с высокой продырявленной шишечкой, укра­шенной одной черточкой. Ши­шечку окружало широкое кольцо; на лицевой стороне печати кра­совался бык. А вот индские пись­мена отсутствовали, вместо них я увидел гравированное изобра­жение следа человеческой ступни и скорпиона. Печать несомненно относилась к тому же типу, что упомянутые выше три печати из Мохенджо-Даро, две из которых (а также две печати с высокой ши­шечкой из Британского музея) не помечены индскими письменами.

Получалось, что круглые печа­ти, похоже, были не двух, а трех родов. С высокой шишечкой и с индскими письменами, с высокой шишечкой без индских письмен и с низкой шишечкой без письмен. Все три типа найдены в Уре, пер­вый и второй — в Мохенджо-Да­ро, второй и третий — на Бахрей­не. Как же быть с моей гипотезой, что третий тип — бахрейнский, что печати с маленькой шишечкой «дильмунские», как я уже мыслен­но стал их называть?

Попала ли найденная теперь печать второго типа на Бахрейн извне или она тоже «местная»? Гэд считал эти два типа родствен­ными. Может быть, нарушенная стратиграфия второй находки не так важна (позднее выяснилось, что вторая печать была древнее первой)? Может быть, различие между вторым и третьим типами обусловлено хронологией?

...Взятые вместе, небольшие вещицы, собранные на протяже­нии 10 м раскопанной нами ули­цы и выставленные на обозрение жителям Бахрейна вместе с гораз­до более впечатляющими пред­метами, открывали увлекатель­нейшие перспективы. Их объеди­нял один общий фактор: все они были сделаны из материалов, ко­торыми не располагал Бахрейн. Стеатитовые печати и, возможно, чаши могли быть изготовлены на Бахрейне, но сам стеатит не был бахрейнским. Он мог попасть на остров из разных мест, потому что стеатит отнюдь не редкий мине­рал. Он есть в горах Персии и Ома­на и во многих более удален­ных районах. Медные рыболовные крючки и множество кусоч­ков необработанной меди — так­же неизвестного происхождения. Медь, судя по всему, добывалась в Омане, но ее можно было по­лучить также из Индии или из Луристана в Персии. Слоновая кость более определенно указы­вала на Индию, однако могли быть и другие источники. А вот сердоликовая бусина могла при­быть на Бахрейн только из Индии; другие области с известными ме­сторождениями сердолика — Центральная Европа и Южная Америка — исключались. Если говорить о материале, лишь один предмет мог быть бахрейнско­го происхождения, но как раз тут мы могли уверенно сказать, что он иноземный. Малень­кий правильный куб из полиро­ванного кремня с длиной стороны чуть меньше 2 см мы опознали с первого взгляда. Это был разно­вес, широко употреблявшийся только в городах Индской долины и больше нигде.

Итак, вместе эти предметы сви­детельствовали о том, что в «барбарский» период и ранее Бах­рейн вел широко разветвлен­ную торговлю.

А это свидетельство еще раз подтверждало нашу догадку о том, что Бахрейн — одно и то же, что Дильмун.

Я рассказал о клинописных текстах, говорящих о существо­вании Дильмуна и его историче­ских связях с Месопотамией. Дильмун фигурирует как священ­ная страна в мифологии Шумера и Вавилонии. Но есть еще третий род клинописных документов, которые касаются Дильмуна и заслуживают пристального рассмот­рения. Речь идет о многочислен­ных плитках с данными о торговле между Месопотамией и Дильмуном.

Во время полевого сезона 1930 — 1931 гг. Леонард Вулли решил на время переключиться с храмов и гробниц царей Третьей дина­стии Ура на один из жилых квар­талов города. На выбранном им участке раскопки обнажили на диво хорошо сохранившиеся дома периода, предшествовавшего ра­зорению Ура вавилонским царем Хаммурапи в 1780 г. до н. э. Раскопки производились на пло­щади около 10 тыс. м²; было привлечено полторы сотни рабо­чих. Наши финансы никогда не допускали такого размаха; к то­му же работы в Уре облегчались тем, что улицы и полы зданий залегали на глубине всего 2 м под землей, тогда как нам прихо­дилось зарываться вглубь на 4—6 м.

Вулли раскопал около полусот­ни домов и торговых помещений по обе стороны шести улиц. Почти в каждом доме он находил не менее двух десятков глиняных плиток, хранящихся в керами­ческих сосудах или в обмазанных битумом ямах (знаком, запечат­ленным на глине, была страшна влага, а не огонь), а то и раз­бросанных на полу. В некоторых случаях плитки помогли опреде­лить личность хозяина дома и род его занятий. Тут были и счето­водные книги ростовщика, и школьные учебники, и деловая переписка Эа-назира.

Дом Эа-назира стоял в тупике; его наружные стены служили одновременно стенами соседних домов. Он был средних размеров, как на современную, так и на древнюю мерку. Площадь пер­вого этажа — около 1400, верх­него — около 900 м². Пять помещений окружали внутренний двор. Вулли установил, что преж­де дом был больше, но два по­мещения в одном его конце от­городили и включили в соседний дом. Видимо, Эа-назир не слиш­ком преуспевал в делах.

Имя хозяина упоминается на 18 плитках, большинство которых найдено в его доме. Из текстов следует, что он посредничал в торговле медью. Деловые письма предписывали ему доставить поименованные количества метал­ла со склада такого-то владельца такому-то. Одни письма выдер­жаны в сугубо деловом тоне, дру­гие звучат довольно желчно, на­шего посредника обвиняют в про­волочках или поставке слитков скверного качества.

Итак, Эа-назир — «дильмунский купец», и медь, которой он торговал, поступала в Ур по мо­рю из Дильмуна. Это подтверж­дается другим документом, пе­речисляющим, кому и сколько в Уре надлежит получить меди, прибывшей на корабле из Диль­муна. Заодно мы узнаем, что часть груза, предназначенная для Эа-назира, еще не оплачена. Плитка эта, как и многие другие, повреж­дена, есть досадные пробелы, но общий смысл ясен. Вот мой воль­ный перевод:

«Из 131?? мина меди в единицах измерения Дильмуна, получен­ных [имя утрачено] в Дильмуне, 55?2 2/3 мина в единицах измере­ния Дильмуна поставлены нам, В единицах измерения Ура это составит 611 талантов 6 2/3 мина меди, из которых Ала... передал нам 245 талантов 54 1/3 мина. С Эа-назира причитается за 427 1/2 мина, с Науирум — или причитается за 325 мина, итого за 460 талантов 2 1/2 мина меди в единицах измерения Ура. В ос­татке 161 талант 4 1/3 мина меди».

Цитированная плитка важна по двум причинам (позднее станет ясна еще и третья). Во-первых, мы узнали, что приобретенная в Дильмуне медь прибыла туда из какого-то другого места; во-вторых, мы получаем некоторое представление о количествах ме­ди, ввозимых в страны Аравийско­го залива. Нам известны единицы измерения Ура, и мы можем перевести их в современные ме­ры. Получаются довольно значи­тельные цифры. Приобретенный в Дильмуне груз составляет 18,5 т; в ценах 60-х гг. нашего столетия он стоил бы около 20 тыс. долл. Доля Эа-назира — приблизитель­но 5,75 т стоимостью около 6 тыс. долл.

Но предоставим Эа-назира его кредиторам и обратимся к дру­гим плиткам из Ура. Мы найдем на них множество деталей, ка­сающихся дильмунской торговли. Перечень пожертвований храму Нингал, высившегося под сенью урского зиккурата_г может мно­гое рассказать о составе грузов, прибывших в Ур из Дильмуна. Медь неизменно занимает видное место; можно не сомневаться, что она была главной статьей тор­говли.

Восемь плиток из храма Нингал касаются дильмунской торговли, и все они примерно на сто лет старше плиток из дома Эа-нази­ра. Большинство из них датиро­вано; они охватывают период от 1907 до 1871 г. до н. э. Вот ти­пичный образец (непрочтенные или утраченные слова заключены в скобки, непонятные выделены курсивом):

«(...) медных слитков по 4 та­ланта,

4 медных слитка по 3 таланта каждый,

11 сикелей бронзовых плиток, 3 почковидных бусины из сер­долика,

3 «рыбьих глаза» (жемчужины?),

8 (...) камней,

9 сила белого коралла, 3 (...) камня,

5 1/2 мина жезлов из слоновой кости,

30 кусков черепашьего пан­циря (?),

1 деревянный жезл с мед­ным (...),

1 гребень из слоновой кости,

1 мина меди вместо слоновой кости,

3 мина камня эллигу,

2 меры сурьмы (для подкра­шивания глаз),

3 сикеля мерахду,

(...) счетных досок (?) из ма-канского тростника,

3 сикеля (...),

15 сикелей зразу м,

(...) сикелей хулумум, (утрачено четыре строки)

доставлено из Дильмуна,

дары богине Нингал

от участников плавания

(утрачено пять строк, вероятно, включающих дату)».

Поистине разнообразный пере­чень, но примечательно, что за исключением меди речь идет о малых количествах явно драго­ценных товаров, предметов рос­коши. Наряду со слоновой костью, черепахой и сурьмой, а также счетными досками (если верно прочтение) из маканского тростника (возможно, это бамбук) и тремя неизвестными предмета­ми, видим драгоценные и полу­драгоценные камни. Особого вни­мания заслуживает «рыбий глаз», упоминаемый на пяти из восьми плиток. Мы можем лишь предполагать, что речь идет о жем­чуге, но примечательно, что эти предметы исчисляются поштучно, а не на вес и не в мерах длины, как другие товары. Уже из этого видно, как высоко они ценились.

Остальные плитки добавляют к приведенному списку еще кое-какие предметы. На двух упо­минается лазурит и какой-то «ог­ненный камень», еще на двух — золото. Часто упоминается сереб­ро, но в большинстве случаев уточняется, что оно служило экви­валентом привозных даров, так что вряд ли серебро входило в состав грузов из Дильмуна.

На первый взгляд эти перечни не дают повода отождествлять Дильмун с Бахрейном. Из наз­ванных товаров только жемчуг и черепаха могли быть добыты на Бахрейне. Нас утешает то, что вообще не существует такой об­ласти, которая могла бы сама по себе поставить все поименован­ные предметы. Особенно важно тут упоминание лазурита: единст­венное известное месторождение находилось в Афганистане, кото­рый никак не мог служить источ­ником слоновой кости и жемчуга. Получается, что Дильмун служил перевалочным пунктом для това­ров из более дальних стран, и большинство предметов роскоши явно указывает на Индийский субконтинент.

Остаются два очень важных вопроса. Один — откуда поступа­ла медь, составлявшая основу дильмунской торговли. Второй — из чего состоял экспорт? Что вы­возили в Дильмун месопотамские купцы в уплату за приобретаемые товары? Три плитки дают нам от­вет на оба этих вопроса.

Одна из них даже упоминает Дильмун. Она представляет собой квитанцию: некий Ургур, «капитан большого судна» рас­писался в получении «десяти талантов разного рода шерсти обычного качества, погруженной для отправки в Дильмун». Плитка датирована 2027 г. до н. э.; она на сто с лишним лет старше переч­ня даров храму Нингал и почти на 250 лет старше документов Эа-назира. Две другие плитки (2026 и 2024 гг. до н. э.) — тоже квитанции; некий Лу-Эндилла расписался в получении товаров из храма Наннар в Уре. В первой квитанции говорится о 60 талан­тах шерсти, 70 кусках ткани, 180 шкурах и «6 кур доброго кунжут­ного масла», предназначенных для «обмена на медь». Вторая содержит уточнение: 15 кусков ткани и две трети таланта шерсти предназначены для «обмена на медь из Макана».

Выходит, закупаемая в Дильму­на ледь поступала туда — партия­ми почти в 20 т — из другой стра­ны, именуемой Макан. К Макану мы еще вернемся позже. А сейчас обратим внимание на то, что глав­ным товаром, который поставлял­ся в обмен на медь, была шерсть и шерстяные ткани. Шерсть оста­валась основным предметом месопотамского экспорта в Дильмун и спустя четверть тысячелетия, судя по тому, что одна из пли­ток, найденных в доме Эа-назира, служит распиской в получении 50 кусков шерстяной ткани с обо­значением стоимости каждого куска в серебре.

Есть еще две плитки из Ура, относящиеся ко временам Эа-на­зира (одна датирована 1794 г. до н. э.) и прямо говорящие, что к чему. Вот текст одной из них:

«Лу-Мешламтае и Нигсисанабса получили в долг от Ур-Нинмара 2 мина серебра, 5 кур кунжутно­го масла и 30 кусков ткани, чтобы внести пай в экспедицию в Диль­мун для закупки там меди...»

Вторая плитка труднее под­дается дешифровке, но речь идет о займе пяти сикелей серебра «для обмена на «рыбий глаз» и другие товары во время экспеди­ции в Дильмун».

Примечателен сугубо деловой тон всех этих текстов. Купцы, до­бывающие капитал и комплекту­ющие груз для плаваний в Диль­мун, занимались не какими-то там поисками мифической стра­ны бессмертия, а своим повсе­дневным делом, которое их кор­мило.

Заметим, что торговлю эту ве­ли не одни только месопотамцы. Среди тех, кто приносил дары храму Нингал, двое обозначены как уроженцы Дильмуна. Видимо, дильмунские купцы поселялись в Месопотамии, а месопотамские — в Дильмуне, и в перевоз­ках были заняты корабли обеих стран.

Но и другие страны в начале II тысячелетия до н. э. направля­ли к берегам Дильмуна свои суда, которые швартовались у стен его городов. Корабли из Макана несли тяжелый груз меди; суда из городов Индской цивилизации доставляли, как и в наши дни, лес (возможно, также хлопок) на­ряду с более легкими и более ценными товарами — слоновой костью, лазуритом, сердоликом.

...Маленькая выставка предме­тов, найденных нами в раскопках, сама по себе не могла служить яркой иллюстрацией оживленной морской торговли и мало что до­бавляла к свидетельствам в поль­зу того, что Дильмун и Бахрейн — одно и то же. Но ведь речь шла всего лишь о вещах, случайно оброненных на протяжении 10 м на тупиковой улочке в черте го­рода, и сами по себе предметы были достаточно выразительны. Слоновая кость, сердолик, медь... Несметное множество медных крупинок в морском песке, кото­рым засыпана территория внут­ри новой городской стены, ста­новится понятным, если долгое время происходила перевалка меди между судами, пришварто­ванными перед стеной. Глядя на полированный кремневый разно­вес, типичный для культуры Инд­ской долины, мы вспоминали, что Дильмун пользовался отличной от Ура системой мер и весов,— может быть, индской? Наконец, в нашей коллекции были три пе­чати — такие же, какие чужестран­ные купцы оставили в Уре и в Мохенджо-Даро. Вместе полу­чался вполне убедительный итог, концы сходились с концами. По­тому что за горсточкой предме­тов, поднятых на древней улочке, стояло достаточное количество достаточно веских фактов. Хорошо укрепленный и не такой уж ма­ленький город: площадь нашего холма равнялась половине пло­щади Ура, а Ур был один из са­мых больших городов Месопота­мии. Барбарский храм, который дважды перестраивался на все более широкой и красиво тер­расированной платформе. Сотни тысяч могильников, причем на строительство самых больших несомненно ушел не один месяц, с участием сотен рабочих. Речь шла не о какой-то изолированной земледельческой и рыболовецкой общине. Такой расцвет не мог быть достигнут на основе одних лишь скудных ресурсов самого Бахрейна. Богатство пришло извне, на Бахрейне сходились нити за­морской торговли, о которой по­вествуют шумерские глиняные плитки. Стало быть, и он должен как-то упоминаться на этих плит­ках. Только одно из прочитанных на них географических названий отвечало на все вопросы — Дильмун.

Почему именно Бахрейн играл столь важную роль на древних торговых путях, выяснить было нетрудно. Здесь мореплаватели запасались пресной водой. На всем протяжении Аравийского залива только здесь и на материке на­против Бахрейна находились обильные пресные источники. Во­да, которую бог Энки на заре времен даровал Дильмуну, и в самом деле, как он обещал, при­несла процветание этому краю. В одной из версий предания «Энки и Нинхурсаг», найденной в Уре, обращенное к Дильмуну благословение Энки прямо отно­сится к нашей теме, поскольку в нем перечисляются практически все импортные и экспортные то­вары, названные на плитках с дан­ными о дильмунской торговле. Вот как оно звучит в переводе про­фессора Крамера:

«Пусть страна Тукриш доста­вит тебе (т. е. Дильмуну) золото из Харали, лазурит...

Пусть страна Мелухха доставит тебе вожделенный драгоценный сердолик, дерево мес-шаган, от­менное морское дерево, моря­ков...

Пусть страна Мархаси доставит тебе драгоценные камни, хру­сталь...

Пусть страна Маган доставит тебе множество меди... диорит, камень у, камень шуман...

Пусть заморский край доставит тебе слоновую кость... украшение царя...

Пусть страна Элам доставит тебе... шерсть, дань...

Пусть священный Ур, престол царства... доставит тебе зерно, кунжутное масло, дорогие ткани, моряков...

Пусть морские просторы при­несут тебе изобилие.

Город — жилища его превос­ходны,

Дильмун — жилища его превос­ходны...»

Поиски Макана

Каждый шаг на пути поисков Дильмуна неизбежно ведет к размышлениям о том, где находи­лась страна Макан. Мы видели, что из Макана поступала медь, за которой купцы из Ура плавали в Дильмун. Но это не все. Диль­мун и Макан сплошь и рядом упо­минаются вместе, и зачастую к ним присоединяется третья стра­на — Мелухха.

Сидя в самолете, направляю­щемся в Абу-Даби, я восстанав­ливал в памяти наиболее важные тексты, связывающие Дильмун с Маканом. Вот древнейшая из них, в ней Саргон Аккадский около 2300 г. до н. э. хвастливо сообщал, что у пристаней Агаде швартуют­ся «корабли из Мелуххи, корабли из Магана, корабли из Диль­муна». А вот утверждение его вну­ка, Нарам-Сина, в не вызывающей доверия летописи, будто бы он «выступил в поход на Макан и лично пленил Маннуданну, царя Макана». Гудеа, знаменитый пра­витель Лагаша около 2130 г. до н. э., ввозил из Макана диорит для своих многочисленных ста­туй. Некоторые статуи, уцелели до наших дней, на них-то и вы­сечены эти сведения.

Есть и плитки урских купцов с перечнем товаров «для обмена на медь из Макана», «для обмена на медь, за которой корабль пойдет на Макан». Но это плит­ки, датируемые рубежом 11 тыся­челетия. Двести лет спустя, во времена Эа-назира, прямых плава­ний в Макан, похоже, не совер­шали, вся эта торговля шла тран­зитом через Дильмун, хотя глав­ным поставщиком по-прежнему значился Макан. Я припомнил, что до нас дошли от той поры перечни разной продукции с ука­занием производящей ее страны. В перечне типов камня значится «диорит из Макана», в перечне металлов — «медь из Макана», в перечне древесных пород — «пальмовое дерево из Дильмуна, из Макана, из Мелуххи».

Деловитые, сухие тексты, ни­какой мифологии. Боги шумеров, которые приросли душой к Дильмуну чуть ли не больше, чем к самой Месопотамии, в Макан ни­когда не наведывались.

Естественно, ученые ломали себе голову над местонахожде­нием Макана. Преобладали, на­сколько я мог припомнить, две гипотезы, одна из которых поме­щала Макан в Омане. В пользу этой догадки приводились два резона: общее мнение, что Макан должен был находиться в преде­лах досягаемости для кораблей Дильмуна, и данные, полученные при анализе меди. Исследуя многочисленные медные изделия из Месопотамии 111 — 11 тысяче­летий до н. э., химики нашли ма­лые примеси никеля, около 0,2— 0,3%. Никель в медной руде встречается редко, между тем такая же примесь была обнаружена в одиночном образце руды из «древних копей» на террито­рии Омана, а точнее, в долине, протянувшейся от оазиса Бураими на границе между Абу-Даби и Оманом, до порта Эс-Сохар на маскатском побережье. Один образец — не больно-то надежное свидетельство, но других из Ома­на не поступало.

Вторая гипотеза помещала Макан в Африке — в Судане или Эфиопии! Причем столь неожи­данный вывод опирался, увы, на весьма прочное основание. Ибо Макан наряду с Мелуххой часто упоминается в текстах ассирий­ских царей в связи с их походами против Египта около 700—650 гг. до н. э. Из этих текстов ясно сле­довало, что Макан и Мелухха — области, расположенные в Верх­нем Египте и дальше на юг. Ка­залось бы, вопрос решен. Решен, да не совсем. Упоминания Мака­на и Мелуххи в коммерческих кон­текстах прекратились около 1800 гг. до н. э., и ассирийские цари снова заговорили о них через тысячу лет. Если Макан и Мелухха десять веков жили толь­ко в легендах, не исключено, что ассирийцы, никогда не поддержи­вавшие отношений с этими стра­нами, по ошибке поместили их в Африке. Ведь назвали же испанцы острова Карибского моря Вест-Индией, посчитав, что доплыли до Индии. И в Гренландии есть селение, носящее название Туле только потому, что римские гео­графы около 2 тыс. лет назад писали о далекой северной стране Ультима Туле, которая на самом деле не имеет отношения к Грен­ландии.

Конечно, с нашей стороны опро­метчиво утверждать, будто мы, отделенные от той поры четырьмя тысячелетиями, способны луч­ше опознать Макан и Мелухху урских купцов, чем это могли сделать ассирийцы спустя всего десять веков. Но очень уж труд­но увязать Африку с текстами на урских плитках и данными архео­логии. Да взять хотя бы расстоя­ние. Я никогда не был консерва­тором, оценивая возможности древних торговых судов, и все же не мог пренебрегать тем фак­том, что путь от Бахрейна до Африки вдвое больше пути от Бахрейна до Индии. Слоновая кость и золото, поставлявшиеся Мелуххой, могли быть и африкан­ского, и индийского происхож­дения, но вот мелуххский сердо­лик мог быть вывезен только из Раджпутаны в Индии. К тому же, если Мелухха находилась в Аф­рике, я усматривал в перечне товаров серьезнейший пробел. Среди того, что привозили егип­тяне из своих торговых экспеди­ций через Красное море на юг, был ладан, а ладанное дерево тог­да, как и теперь, произрастало в Хадрамауте на юге Аравии. И если корабли из Макана и Мелух­хи проходили вдоль всего хадрамаутского побережья, ладан не­пременно должен был присут­ствовать в перечне товаров, ввози­мых из Дильмуна.

Первостепенную роль играют свидетельства археологии. Прав­да, в этом случае большинство свидетельств было негативного характера. Ни в Египте, ни в Месо­потамии не обнаружено следов торгового обмена, относящихся к 1000 г. до н. э. Не считая Егип­та, в Африке не найдено никаких поселений этой поры. Нам неиз­вестна никакая африканская ци­вилизация, которая могла произ­водить «маканские кресла» и «мелуххские столы» или «многоцвет­ные мелуххские птицы из слоно­вой кости». Но есть и позитивные свидетельства, в виде «дильмунских» печатей, говорящие о том, что Месопотамия поддерживала торговые связи с цивилизацией Индской долины. Естественно ожи­дать, что на месопотамских плит­ках должны быть запечатлены имена создателей этой цивилиза­ции. И оказывается, что Мелух­ха — единственный подходящий ответ на эту загадку. (Примеча­тельно, что говорившие на санск­рите арии, которые вторглись в Индию с севера и, вероятно, сокрушили индскую цивилизацию, обозначали заимствованным, не­санскритским словом «млехха» неариев — людей, не поклоняв­шихся арийским богам и знако­мых с употреблением меди. Так, может быть, именем «Млехха» люди Индской долины называли себя и свою страну?)

Мы сказали себе, что будем искать Макан...

Морские ворота страны

Тем временем продолжались работы на Бахрейне. Нам пред­стояло заполнить один серьез­ный пробел. Мы слишком мало знали о древнейших слоях в Ка­пает аль-Бахрейне. Здания пер­вых по древности двух городов были обнаружены только в рас­копах у северной стены. В других местах наши шурфы почему-то ничего не приносили. Правда, вну­три западной и южной стен по­падались слои с известной нам красной керамикой, но построек не было. Похоже было, что лю­ди «барбарского» периода, когда воздвигали оборонительную сте­ну, обнесли ее территорию, пре­восходящую площадь самого города. Только на севере улицы и дома примыкали к стене. Даже углубившись в слои под «двор­цом» и касситским складом в се­редине холма, мы не нашли до­мов, сопоставимых по датировке с северными раскопами. И мы ре­шили вернуться к северной сте­не, посвятить два года работам на большой площади, чтобы по­лучить более широкое представ­ление о ранних стадиях разви­тия города.

Результат оказался весьма ув­лекательным, ибо мы наткнулись прямо на городские ворота.

Выбранный нами участок вклю­чал отрезок городской стены протяженностью около 20 м на восток от того места, где нами впервые была обнаружена север­ная стена. Кроме того, мы соби­рались пройти на 10 м к югу внутри стены. Собственно, только здесь мы и могли исследовать се­верную стену, потому что далее к западу ее разломали порту­гальцы, а в восточном направле­нии она и вместе с ней весь холм круто обрывались: очевидно, в более поздние времена кто-то выравнивал участок берега для садов.

Когда мы 4—6 лет назад начи­нали копать в этом месте, нами была обнаружена упирающаяся в стену улочка с каменными зда­ниями по бокам; улочку замыкал колодец с бассейном. Мы обрати­ли внимание на правильную пла­нировку, резко контрастирующую с извилистыми улицами и случайно разбросанными домами Ура той же поры, зато похожую на строгую планировку Мохенджо-Даро и Хараппы. Нам не терпе­лось проверить, покажет ли но­вый раскоп столь же правильные очертания в большем масштабе.

В 1964 г. этого не произошло. Элсе Русдал и Свенд-Бюэ-Мадсен вскрывали слои, нарушенные до­бытчиками камня, а в 5—6 м к югу от стены пошел сплошной стерильный песок, что сразу же наполовину сократило раскапы­ваемую площадь. На оставшихся метрах во все стороны простира­лось крошево из домовых стен и полов. Даже периоды переме­шались: остатки построек времен ислама попадались на том же уровне, что и развалины домов поры Селевкидов. Это не было для нас неожиданностью, так как, по нашим прикидкам, остатки городской стены возвышались над грунтом около 2 тыс. лет, после того как она потеряла свое оборонительное значение, возвы­шались, пока португальцы менее 500 лет назад не сравняли ее с землей. Люди, обитавшие на этом месте, поступали с древними ук­реплениями так же, как в наши дни жители Истанбула поступают со своей старинной городской стеной: пристраивали к ним свои жилища, выламывая облицовоч­ный камень и выгребая гравий из сердцевины, а то и просто вы­рубали в стене помещения на­подобие пещер.

Среди этих нарушенных слоев уцелела одна нетронутая кон­струкция. С юга к стене подхо­дила цементированная дорога времен Селевкидов. Она упира­лась в ворота с каменным поро­гом и с выступами для подвеши­вания створок. Было видно, что ворота позже сузили, а там и во­все замуровали.

Это открытие нас не очень взволновало. Когда действовала дорога (около 300 г. до н. э.), стена не выполняла оборонитель­ных функций. Мы установили, что в тот же период по обе ее сто­роны воздвигали дома. Так что речь шла не о городских воротах, а просто о проходе сквозь пре­пятствие.

Но на следующий год мы за­рылись глубже, в Ранний Дильмун с аккуратно чередующимися слоями «барбарской» керамики. Здесь опять мы увидели правиль­ную планировку. Стены домов строго выдерживали направление север — юг или восток — запад. И снова нам встретилась улица, идущая на север к городской стене. Но эта улица, расположен­ная восточнее найденной в пер­вый раз, не была тупиковой. Она залегала под дорогой времен Селевкидов и подобно ей под­водила к воротам в стене.

Это были уже настоящие воро­та на внешней границе города, ведущие на незастроенную бере­говую полосу. Они располагались не точно под позднейшими воро­тами, которые почему-то были сдвинуты на 1 м к востоку, так что створы не совпадали. Шири­на обоих ворот составляла около 3 м; просвет между опорами для подвески створок был уже, ме­нее 2,5 м. В нижних воротах эти опоры были сделаны из шлифо­ванного черного диорита: два камня 50 см в поперечнике, с ям­ками наверху для шарниров. Ниж­ние ворота также были впослед­ствии заложены грубым камнем.

Продолжая копать, мы устано­вили, что и это не самые древние ворота! В середине «барбарского» периода стена подверглась серьезному ремонту, и вот ниже отремонтированного уровня на­шим глазам предстали третьи во­рота. Створ и на сей раз не сов­падал с перекрывшей его конст­рукцией; столбы этих ворот стояли еще на 1 м дальше к западу. Нижние ворота не были замуро­ваны, и песчаный грунт в прохо­де сохранил следы оживленного движения.

Нас подмывало «открыть» во­рота, расчистить их и посмотреть, как выглядит наружная поверх­ность стены. Но для этого надо было разобрать все надстроенные части. Мы отложили это на потом и принялись расчищать участок, прилегающий к воротам изнутри.

Я всегда утверждал, что город­ские ворота — объект первосте­пенной важности для археолога, ведь около них особенно активно развертывалась торговля и другая деятельность города. И все же я не ждал столь яркого подтверж­дения гипотезы, основанной на опыте прежних раскопок.

Войдите мысленно через воро­та в наш город. Вы увидите спра­ва небольшую площадь, посреди площади — колодец, рядом с ко­лодцем — овальное цементное корыто. Все ясно: это стоянка для вьючных животных, где ослы могут напиться воды, пока нагру­жают или разгружают их корзи­ны. Но почему стоянка здесь, у городских ворот, обращенных к морскому берегу? Ответом на этот вопрос послужили предметы, которые мы нашли в прилегаю­щих постройках.

Площадь окаймляли два двух­комнатных дома. В одном из них мы обнаружили целых девять печатей, в другом — три печати и пять каменных разновесов. Два разновеса мы распознали с пер­вого взгляда. Шлифованные ку­бики из кремнистого сланца, один с длиной стороны менее 1 см, другой — совсем крохотный, дли­на стороны всего 4 мм. Распо­знали мы их потому, что уже находили разновес подобного типа. Такие разновесы были в обиходе в городах Индской цивилизации. А вот остальные три заставили нас поломать голову. Большие, приплюснутые с двух сторон ша­ры из шлифованного мрамора мы сперва посчитали то ли верхуш­кой жезла, то ли заготовками для чаш. И только увидев все три вместе, мы сообразили, что перед нами разновесы. А возвратившись в Данию, установили по справоч­никам, что как раз такого вида разновесы были в ходу в Хараппе, и сами взвесили все пять. Самый большой весил 1370 г, ос­тальные соответственно 685, 170, 13,5 и 1,7 г. Найденный ранее разновес в 27 г хорошо уклады­вался в этот ряд. Если исходить из самого тяжелого, остальные составляли половину, 1/8, 1/50, 1/100, и 1/800 части его веса. Рас­хождение с разновесами, найден­ными в Индских городах,— менее одного процента.

Теперь мы можем сказать, по­чему ослы, ходившие с вьюками между берегом и городом, оста­навливались у ворот с внутрен­ней стороны. Здания по обе сто­роны площади явно вмещали городское ведомство, где чинов­ники, проверяющие привозимые и вывозимые грузы, взвешивали товары и метили печатями либо их, либо сопроводительные доку­менты на глиняных плитках. Дру­гими словами, перед нами тамож­ня и управление порта Дильмун. Все, как в наши дни! И как-то не укладывалось в сознание, что должностные лица, проверявшие грузы и накладные в дильмунских канцеляриях, уже 4 тыс. лет пребывают в царстве мертвых.

Оставалась одна загадка. Поче­му в Дильмуне пользовались стандартными индскими разно­весами? Вавилоняне и шумеры применяли совсем иную систе­му — другими были исходные веса и делились они по-другому, на трети, десятые и шестидесятые части. Одно из двух: либо диль­мунская торговля развилась под влиянием Индии, а не Месопо­тамии, либо Индия была для Дильмуна намного более важным торговым партнером, чем Месо­потамия.

Мы продолжали копать. Даже здесь, где начиналась древнейшая кладка стены, до материка оста­валось 1,5 м. И мы еще раз убе­дились, что на этом участке город существовал до того, как появи­лась стена. Изменился тип кера­мики; нам встречались домовые стены, залегающие ниже город­ской стены и отделенные от нее слоем, который носил следы воз­действия огня. Стало быть, до сооружения оборонительной сте­ны город был уничтожен пожа­ром. Мы обнаружили даже мед­ный наконечник копья...

Дойдя до песка, а через пол­метра и до камня, мы заключи­ли, что это все. Однако, рас­чистив на большой площади камень от песка, мы увидели, что он представляет собой конгломерат из раковин, и коралла и другого детрита. Эта известня­ковая порода, похоже, очень быстро образуется в мелковод­ных приливных зонах Аравийско­го залива. Широкие тонкие плиты этого известняка используют в на­ши дни как строительный мате­риал. А мы в расчищенном из­вестняке обнаружили черепки. Взломали твердый слой на не­большой площади — дальше опять шел песок. И в этом песке тоже лежали черепки.

Решили копать еще глубже. На протяжении более полуметра следовали чередующиеся слои конгломерата и песка, содержа­щие черепки. Но затем пошла зе­леная глина — та самая, которой древние жители Бахрейна пользо­вались как цементирующим ве­ществом для своих построек. Под глиной тоже был песок, но уже без черепков.

Мы дошли до конца. И у нас собралось шесть коробок с че­репками, превосходящими воз­растом любые другие черепки, до сих пор найденные нами на острове. Большинство представ­ляли собой остатки толстостенной посуды соломенного цвета; осно­вание и обод — совсем нового для нас типа. Другими словами, мы неожиданно вышли на новую культуру, и она старше тех куль­тур, которые мы, пожалуй, не­сколько преждевременно обозна­чили словами «Ранний Дильмун».

Великая Аравия

Кончился полевой сезон 1965 г. И похоже было, что вообще при­шел конец нашим экспедициям в этом районе. Работы в Кувейте и Катаре завершены. В Абу-Даби шейх Шахбут объявил наше при­сутствие нежелательным. В Сау­довской Аравии наше второе хо­датайство легло под сукно, как и первое. Что до Бахрейна, то одно из главных субсидирующих нас учреждений, фонд Карлсберга, заартачилось: средства на дальнейшие раскопки будут вы­делены только после того, как мы подготовим публикацию о про­деланной работе.

В каком-то смысле это было даже к лучшему. Двенадцать лет подряд мы каждый год проводи­ли в поле три месяца, а то и больше. Три месяца, а то и боль­ше уходило на то, чтобы подвести итоги полевого сезона, подсчи­тать расходы, разослать благо­дарственные письма, получить и распаковать ящики с археологи­ческим материалом; три месяца, а то и больше тратили мы на под­готовку очередного полевого сезона, добывание средств, от­правку снаряжения, комплекто­вание отряда, получение виз, пас­портов и прививок. Оставалось совсем мало времени на катало­гизацию материала, и уж совсем некогда было осмыслить его, связать воедино и опубликовать что-нибудь сверх предельно ску­пых резюме. Мы предвкушали возможность спокойно присту­пить к научному анализу громоз­дящегося на полках материала.

И сразу же этот анализ начал приносит плоды, выявились не­ожиданные связи.

Одно из открытий, пусть не са­мых значительных, касалось най­денных во время последнего се­зона разновесов. Показав на ос­нове археологических свиде­тельств, что Дильмун применял хараппскую систему весов, я те­перь обнаружил, что мне давно следовало об этом догадаться. Выше говорилось о плитках из дома Эа-назира в Уре, рассказы­вающих о закупках меди в Дильмуне. И я уже останавливался на самой важной плитке, касающей­ся приобретения и последующего распределения 18,5 т меди. В этом документе упоминаются мина ме­ди «в единицах измерения Дильмуна», а также таланты и мина меди «в единицах измерения Ура». И ни мне, ни, судя по все­му, кому-либо другому не при­ходило в голову, что простейшие арифметические выкладки дают нам соотношение между диль-мунской и урской мина. А по­скольку известно выражение ур­ской мина в граммах, мы узнаем, сколько граммов в дильмунской.

Остановимся немного на этом вопросе. Повторю текст плитки:

«Из 131?? мина меди в единицах измерения Дильмуна, получен­ных... в Дильмуне, 552 2/3 мина в единицах измерения Дильмуна поставлены нам. В единицах из­мерения Ура это составит 611 та­лантов 6 2/3 мина меди, из кото­рых... нам 245 талантов 54 1/3 ми­на. С Эа-назира причитается на 427 1/2 мина [в единицах измере­ния Дильмуна], с Науирум-или причитается за 325 мина [в диль-мунских единицах], итого за 450 талантов 2 1/3 мина меди в единицах измерения Ура. В ос­татке 161 талант 4 1/3 мина меди [в урских единицах]».

В урском таланте 60 урских мин, и урская мина равна 504 г. Стало быть, можно составить такие уравнения:

A. 131?? мина Дильмуна = 611 талантам 6 2/3 мина Ура = 36 666 2/3 мина Ура = 18 480 000 г.

Б. 55?2 2/3 мина Дильмуна = 245 талантам 54 1/3 мина Ура = 14 754 1/3 мина Ура — 7 436 184.

B. 4596 1/2 (4271 1/2 + 325) мина Дильмуна = 450 талантам 2 1/3 мина Ура минус 245 талантов 54 1/3 мина Ура = 12 248 мина Ура = 6 172 992 г.

Решение осложняется тем, что плитка повреждена и две цифры в указании мина Дильмуна сом­нительны (к счастью, в узких пределах). Еще хуже то, что ре­шения не согласуются. Мини­мально возможное значение диль­мунской мина в уравнении «А» больше ее максимально возмож­ного значения в уравнении «Б»! Как бы то ни было, минимально возможное значение дильмун­ской мина—1329 г, максимально возможное — 1411 г. Средняя цифра — 1370 г, а это в точности равно весу самой большой из найденных нами в «таможне» Дильмуна гирь. (Отклонение ми­нимальной и максимальной цифры от средней составляет всего 3 про­цента, а это вполне допустимо, учитывая не совсем точные из­мерения той поры). Средний вес всех гирь такого же размера, най­денных в долине Инда,— 1375 г.

Всегда приятно получить под­тверждение того, что тебе уже известно.

Но следующий итог наших тру­дов в кабинетах Орхусского му­зея выразился в совершенно неожиданном открытии значи­тельной важности.

Прибыли ящики с нашими ма­териалами, и две недели мы во­зились среди досок и опилок, разбирая коробки с черепками и костями, спичечные коробки с печатями, монетами, кусочками металла и обработанного камня, пластиковые мешки с образцами грунта, древесного угля и рако­вин. Реестры росли, громоздя­щиеся на полу груды уменьша­лись. Наконец, все было прону­меровано и разложено на пол­ках в удобном для изучения по­рядке. Как только пол был под­метен, я снова достал образцы из конгломератного слоя у север­ных ворот бахрейнской стены, чтобы внимательнее осмотреть наиболее древние черепки. Одно­временно в соседней комнате Ерген Лунд и Вагн Колструп ана­лизировали керамику, собранную ими во время трех последних полевых сезонов на острове Умм ан-Нар.

Прошло около недели, прежде чем до нас дошло, что мы рабо­таем с одной и той же культурой.

Стоило положить черепки ря­дом, и отпадали все сомнения. Большую часть керамики состав­ляли большие сферические или яйцевидные толстостенные сосу­ды желтоватого цвета. Верхний обод тяжелый, тщательно вылеп­ленный, загнутый наружу; шейка отсутствует. Основание необыч­ное: круглое дно посажено на кольцо. Многие сосуды декори­рованы в верхней части одним или двумя поперечными ребрами.

Впервые выявилась связь между нашими раскопками на Бахрейне и в Абу-Даби. До сих пор они могли с таким же успехом нахо­диться в противоположных кон­цах света, а не на расстоянии все­го 400 км друг от друга, могли быть разделены тысячелетиями, теперь же получалось, что обе культуры относятся примерно к одному и тому же времени. Связь налицо, надо ее объяснить...

Мы не предполагали полного тождества. «Варварские» культу­ры Бахрейна и Кувейта оказа­лись совершенно тождественны­ми по керамике, по печатям, по каменной посуде, по оружию. Здесь же мы наблюдали сущест­венные различия. Во всех древ­нейших слоях Бахрейна наряду с позднейшей керамикой пред­ставлена керамика, декорирован­ная бороздчатыми ребрами. На Умм ан-Наре этот вариант вовсе не встречался. Крашеная керами­ка Умм ан-Нара тоже заметно отличалась от бахрейнской. Похо­же, разбросанные на северном берегу Бахрейна до строительст­ва первого города черепки оставлены представителями культуры, которая уже была неоднородной. Судя по индским разновесам, пер­вые коммерческие импульсы пришли с востока. Может быть, переселенцы из Омана, изготов­лявшие умм-ан-нарскую керами­ку, застали на Бахрейне людей, изготовлявших керамику с бо­роздчатыми ребрами, и вместе они основали на берегу первое торговое поселение?

Во всяком случае культура Умм ан-Нар в Абу-Даби выгля­дела старше зрелой фазы Ран­него Дильмуна. Почти одновре­менно в нашем распоряжении оказались еще два довода в поль­зу такого заключения. Один довод мы добыли сами в наших каби­нетах. Изучая черепки с Умм ан-Нара, Вагн обнаружил на нем орнамент, выдавленный печатью, которую прокатили по влажной глине.

Странно, что цилиндрические печати не применяли тогда для нанесения таких орнаментов. Ни­чего похожего не найдено в Ме­сопотамии, хотя подобные ор­наменты обнаружены на перифе­рии месопотамского мира — в Сирии на западе, и в Эламе на востоке. В Эламе, наиболее веро­ятной родине нашего образца, этот способ практиковался только в раннединастические времена. Фигурки животных и стилизован­ный цветок лучше всего привя­зываются примерно к 2800 г. до н. э. Вот вам и предварительная датировка Умм ан-Нара и первого поселения в Кала'ат аль-Бахрейне. Между прочим, 2800 г. до н. э.— времена Гильгамеша, если до­пустить, что у этого мифического героя был реальный прототип.

Второе открытие было сделано другими. В вавилонской коллекции Йельского университета на­шли плитку с оттиском дильмун-ской печати, притом настолько похожим на оттиск, обнаружен­ный нами годом раньше в верх­них «барбарских» слоях у север­ных ворот, что вполне можно было подумать, будто они сде­ланы одной и той же печатью. Плитка, предположительно, урского происхождения; текст на ней очень схож с текстами на плит­ках с данными о дильмунской торговле. Правда, Дильмун не упомянут, но перечислены обмен­ные товары: шерсть, пшеница, кунжут. Датирована плитка де­сятым годом правления Гунгуну-ма из династии Ларса, что соот­ветствует 1923 г. до н. э.

Итак, дильмунские коммерсан­ты держали свои конторы в Уре в XX в. до нашей эры точно так же, как они держат свои конто­ры в Лондоне и Нью-Йорке в XX в. нашей эры. И культура, на­званная нами Ранним Дильмуном, охватывает период около тысячи лет. Таможенники, 4 тыс. лет на­зад метившие печатями товары в таможне у северных ворот, бы­ли гражданами города, чей воз­раст уже тогда в 3 раза превы­шал нынешний возраст Нью-Йорка...

Повесть о наших поисках Дильмуна обрывается на полу­слове. Мы нашли Дильмун. На ме­сто тайны тысяч недатированных могильников Бахрейна пришли датированные и документирован­ные города и храмы на протя­жении 400 км от Кувейта до Бахрейна, а дальнейшие иссле­дования продвигают границы Дильмуна на 100 км в глубь ма­терика, до оазиса Хуфуф в Са­удовской Аравии.

Мы видим еще одну, современную Дильмуну цивилизацию в 300 км к востоку, в Омане. Воз­можно, представители этой ци­вилизации как раз и основали Дильмун. И за всем этим стоит уводящая в еще более глубокую древность загадка поселений Убейда.

Археологически названные культуры разработаны достаточно подробно. Но предстоит еще дан­ные археологии претворить в историю. Нам неизвестно, как на­чинался Дильмун и почему он прекратил существовать.

Разумеется, работы будут про­должаться. Морские ворота Бахрейна, через которые прохо­дили богатства Востока, будут от­крыты после двухтысячелетнего перерыва. Города культуры Умм ан-Нар, за которой, возможно, кроется страна меди Макан, бу­дут обнаружены в Бураими или в районе Маската. Рано или позд­но будет решена и загадка убейдских поселений.

...Отважные торговцы далекой эпохи ушли и не вернутся, и ни лопата археолога, ни перо лето­писца не возродят торговые суда, некогда бороздившие голубые воды Аравийского залива. Много ли проку людям древности — да и нам тоже — от того, что мы теперь знаем кое-что об их делах, знаем некоторые имена?

И все же, думается мне, Гиль­гамеш, искавший бессмертия в Дильмуне, и Утнапиштим, обрет­ший его там, одобрили бы наши старания.

[:ua]У трикутнику древніх цивілізацій[:ru]В треугольнике древних цивилизаций[:en]In the triangle of ancient civilizations

Виталий Войтов

«Ни лопата археолога, ни перо летописца не возродят торговые суда, некогда бороздившие го­лубые воды Аравийского зали­ва»,— заключает свой увлекатель­ный рассказ датский археолог Джеффри Бибби. Конечно, он не мог предвидеть, когда писал эти слова, что десять лет спустя будет сделана попытка воссоздать эти суда.

23 ноября 1977 г. из иракского городка Эль-Курна, расположен­ного у слияния полноводных Тиг­ра и Евфрата, отправилась в да­лекий и нелегкий путь большая тростниковая серповидной формы ладья. На ее борту — экспедиция под руководством известного норвежского исследователя Тура Хейердала. В состав экспедиции входили ветераны хейердалов-ских плаваний в Атлантике: врач Юрий Сенкевич из СССР, штурман Норман Бейкер из США и италь­янский альпинист и путешествен­ник Карло Маури. Впервые с Хейердалом плыли: моряк торго­вого флота из ФРГ Детлеф Зойцек, мексиканский коммерсант и археолог-любитель Герман Кар-раско, аквалангист и мастер под­водных фотосъемок из Японии Тору Судзуки, кинооператор из США Норрис Брок, искусствовед и переводчик Рашад Салим из Ирака и студенты: норвежец Ханс Петер Бён и датчанин Асбьерн Дамхюс. На борту ладьи, назван­ной «Тигрисом» в честь одной из двух рек, на берегах которых некогда существовала древней­шая цивилизация, кроме экипажа из 11 человек, размещался со­лидный запас провианта и воды на несколько месяцев плавания. На навигационной карте курс уди­вительного судна был проложен через Персидский залив, а даль­ше предполагалось плыть в Ара­вийском море так долго и далеко, как удастся. Хотя рейс «Тигриса» начался на исходе 1977 г., его идея возникла у Хейердала много раньше; она логически вытекала из его необычайно романтиче­ской деятельности исследователя и первооткрывателя...

От «Кон-Тики» до «Тигриса»

Область исследований Хейер­дала — моделирование истори­ческих событий, происходивших много веков и даже тысячелетий назад. Их ареной были просторы океанов и морей.

В 1947 г. Тур Хейердал орга­низовал в Тихом океане экспе­дицию на плоту «Кон-Тики», со­оруженном по древнеперуан­ским образцам из вальсовых бре­вен. Выдвинув гипотезу, что за­селение островов Полинезии шло не только из Азии, но и со сто­роны Америки, Хейердал своей экспедицией показал, какими конкретно океанскими путями могли воспользоваться примерно два тысячелетия назад южноаме­риканские индейцы, обладавшие, в частности, мореходными баль­совыми плотами, чтобы попасть на полинезийские острова. Экспе­диция завершилась на рифе Рарориа в архипелаге Туамоту, на который плот сел с его наветрен­ной стороны и где «Кон-Тики» раз­били волны прибоя. В это сравнительно слабое звено, блестяще в целом проведенной экспедиции, буквально «вцепились» много­численные оппоненты Тура Хейер­дала, доказывая, что высадка маломаневренного плота, плыву­щего с востока, на любой поли­незийский остров всегда сопря­жена с риском для жизни. В от­вет Хейердал вместе с эквадор­ским археологом Эмилио Эстра­да в районе залива Плаияс в Эквадоре проводит эксперимент, доказывающий, что бальсовые плоты инкского и доинкского пе­риода, снабженные парусом и вы­движными швертами — гуарами вполне маневренны и даже мо­гут ходить против ветра. «Кон-Тики» сел на риф лишь потому, что участники экспедиции не смогли в процессе плавания рас­крыть до конца секрет древних мореходов в управлении подоб­ного рода плотами.

Однако в древней империи инков для мореплавания исполь­зовались не только плоты из бальсы, но и тростниковые суда. И чи­татели «Экспедиции на «Кон-Ти­ки», наверное, помнят о коле­баниях Хейердала перед началом тихоокеанского рейса: на чем плыть — на солидном и надежном внешне бальсовом плоту или на хрупкой на вид тростниковой лодке? Предпочтение было отда­но плоту, но отвергнутая тогда тростниковая лодка отнюдь не забыта.

Изучая различные источники по древнему мореходству, Хейер­дал приходит к важному выводу о весьма существенной роли тростниковых судов в мировом мореплавании, считая, что имен­но на них были совершены первые трансокеанские плавания еще в бронзовом веке, а может быть, и в неолите. «Для многих иссле­дователей активное мореплава­ние начинается с Колумба»,— го­ворит Хейердал.— Пора рас­статься с представлением, будто в средние века все было лучше, чем в древности. Лично я убеж­ден, что тростниковое судно древ­них превосходило деревянные су­да со шпангоутами колумбовых времен».

Но центром тростникового су­достроения являлся не только Южноамериканский континент, но и восточное Средиземноморье, в частности, «папирусная цивили­зация» Древнего Египта. Изучая рисунки на стенах пирамид и на­скальные рисунки, изображаю­щие лодки из тростника, папиру­са, Хейердал с помощью известно­го специалиста по древнему судо­строению Бьерна Ландстрема строит «бумажный кораблик» «Ра», отправившийся с интерна­циональным экипажем в 1969 г. в плавание из древнейшего ма­рокканского порта Сафи на бере­гу Атлантического океана. Хотя мореходность папирусной ладьи, ее способность к многомильным переходам была, вообщем-то, до­казана в процессе этого плава­ния, но завершилось оно недо­статочно убедительно, поскольку участники экспедиции перешли на борт яхты с полузатопленной ладьи в открытом океане доволь­но далеко от берегов Мезоамерики. На следующий год на па­пирусной ладье «Ра-2» Тур Хейер­дал и его товарищи, пройдя в Атлантике 3270 миль от берега Африки, оказались у форпоста Американского континента — у берегов Антильских островов.

Рейс через Атлантику,— по-ви­димому, не только эксперимен­тальное доказательство мореходности папирусной ладьи, но и аргумент в пользу древних как минимум односторонних контак­тов между Старым и Новым Све­том. Любопытно, что спустя два года после окончания эпопеи на «Ра», все еще державшейся на плаву, связки папируса были об­наружены у берегов... Норвегии, куда их принесло теплое Нордкапское течение — ветвь Гольф­стрима. Так что, меньше загружая папирусные суда и более умело их связывая, древние мореходы могли надеяться на успешное за­вершение длительного океанского плавания, что, впрочем, было доказано уже рейсом Хейердала «Ра-2».

Помимо американского и афри­канского центров тростникового судостроения, существовал и тре­тий, вероятно, самый древний центр — на Азиатском континенте. И если Хейердалу пришлось до­вольно долго искать на африкан­ском материке материал для со­оружения моделей древних су­дов, поскольку в низовьях Нила папирус больше не растет, то в Азии все решилось просто. В Юж­ном Ираке существуют настоящие тростниковые джунгли. Там из местного тростника берди мест­ные жители строят дома и серпо­видные лодки, напоминающие ладьи древних жителей долин между Тигром и Евфратом, но меньших размеров.

Древний Шумер

Такие ладьи древних жителей Междуречья можно видеть на рельефе, найденном в руинах древней Ниневии (Северный Ирак), где изображен морской бой ладей с высокоподнятыми носом и кормой. Специалисты считают, что тростниковое судостроение развивалось еще тогда, когда южных заболоченных зе­мель современного Ирака не су­ществовало — вместо них плес­кались волны Персидского зали­ва. Тигр и Евфрат тогда впадали порознь, не сливаясь, как сегод­ня, в полноводный поток Шатт-эль-Араб («Река арабов»).

На берегу залива и выше по течению Тигра и Евфрата в на­чале IV тысячелетия до н. э. возникли города-государства предшественников ассирийцев и вавилонян — народа шумеров.

Полагают, что шумеры пришли на земли Двуречья из централь­ных горных районов азиатского материка, и, видимо, не случайно они, поклонявшиеся горным бо­гам, сооружали похожие на вер­шины гор ступенчатые пирами­ды — зиккураты. Археологи на­шли различные предметы мате­риальной культуры шумеров, сви­детельствующие о высоком уров­не их цивилизации. Археологи также обнаружили прямоугольные торговые печати с изображениями животных, типичных не для Дву­речья, а обитающих в Индии: сло­на, носорога, гевиала — остро­мордого крокодила. В расшифро­ванных шумерских текстах встре­чались фразы о кораблях, при­бывших из страны Мелухха (так, вероятно, называлась древняя Индия) и доставивших в Шумер рис, хлопок, лес, а также золо­той песок, бусы из сердолика... В свою очередь, цилиндрические шумерские печати археологи на­ходили в долине Инда. Все эти факты говорят в пользу постоян­ных торговых контактов Шумера и Индии.

Есть предположение, что древ­ние государства Двуречья влияли также на складывающуюся культуру Египта. На стенках высох­ших русел — вади в Нубийской пустыне были обнаружены изо­бражения серповидных лодок, по-видимому, шумерских. Около местечка Габель-эль-Арака был найден нож из клыка бегемота, на котором местный резчик изо­бразил батальную сцену: морской бой египетских и шумерских ла­дей.

Все это говорит о том, что три древнейшие цивилизации бассей­на Индийского океана, вероятно, были связаны между собой мор­скими путями.

Перевалочным местом на трас­се Шумер — Индия могли быть Бахрейнские острова, где найдены как индийские, так и шумерские торговые печати. Впрочем, дат­ская археологическая экспедиция под руководством Джеффри Бибби нашла на Бахрейне следы еще более древней цивилизации, чем культура Шумера и Индии. Как показали раскопки, некоторые сооружения были сложены из ка­менных блоков, несомненно до­ставленных на острова по морю с помощью больших лодок или судов. Так что мореплавание в Персидском заливе возникло и развивалось в дошумерскую эпо­ху. Вероятно, торговым партне­ром Дильмуна (так называлось легендарное древнейшее Бах­рейнское государство) были пред­ки шумеров, представители еще более древней дошумеровской или убейдской цивилизации, на­званной так потому, что впервые она открыта при раскопках холма Эль-Убейд. Этот холм соседст­вует с руинами морского порта убейдцев Эриду. По древнейшей легенде, именно там обоснова­лась раса «полурыб-полулюдей», приплывших откуда-то с юга, и именно там бог Энки научил их ремеслам, искусству, градострои­тельству, судостроению. Иными словами, в Эриду зародилась цивилизация Двуречья, постепен­но распространявшаяся вверх по Тигру и Евфрату. Нам важно от­метить, что убейдцы из Эриду, эти «полурыбы-полулюди» были народом-мореходом. У них су­ществовал обычай класть в моги­лы глиняные копии различных орудий труда, а также модели лодок, как весельных, так и па­русных. Именно убейдцы доста­вили с Бахрейнских островов косточки или саженцы финико­вой пальмы, столь типичной для Двуречья. Существует предпо­ложение, что убейдцы, до того как они основали Эриду и другие города, жили... на дне Персид­ского залива. Дело в том, что уже на памяти человечества аква­тория мелководного Персидско­го залива заметно менялась, при­чем наиболее существенные из­менения произошли более 6 тыс. лет назад, когда уровень Мирово­го океана поднялся примерно на 14 м (послеледниковый период). В результате этого повышения уровня, как считает американский ученый Род Фейрбридж, были затоплены почти все районы, где начинала развиваться человече­ская цивилизация. По мнению Фейрбриджа, это и был тот са­мый всемирный потоп, нашедший отражение в легендах и преда­ниях. Вероятно, затопление рав­нинных берегов Персидского за­лива, на которых жили предки шумеров, и повлекло их пересе­ление на то новое место, где, собственно, и были открыты руины дошумерских городов. Естествен­но, что для соседних племен лю­ди, связанные своей деятельностью с морем, казались «полу­рыбами-полулюдьми». Однако вернемся к шумерской эпохе; ведь именно мореплавание шу­меров — наследников убейдцев является объектом исследования Тура Хейердала.

Какие же задачи ставил перед экспедицией в бассейне Индий­ского океана норвежский ученый? Прежде всего в отличие от дрейфовых плаваний с попутны­ми пассатными ветрами и тече­ниями в Тихом и Атлантическом океанах, «Тигрису» предстояло активное плавание с изменениями курса, с подходами к берегу и отходами от него, обход навига­ционных опасностей. Для этого экипажу «Тигриса» необходимо было научиться управлять трост­никовой ладьей. Ведь было оче­видно, что шумерские мореходы, плавая по своим торговым путям, проложенным во внутренних мо­рях и в океане, в морских про­ливах и в реках, вблизи берегов и в открытом море, должны об­ладать искусством управления тростниковыми судами.

Убежденный, что основу шу­мерского флота составляли ладьи, связанные из снопов тростника берди, Тур Хейердал должен был доказать, что они способны к длительным морским плаваниям. Поэтому перед экспедицией стояла задача преодолеть возмож­но большее расстояние.

Шумер — Дильмун

Так уж сложилась судьба Пер­сидского залива, что он всегда был ареной оживленного море­ходства. Вполне возможно, что именно Персидский залив был колыбелью мирового морепла­вания. Датский археолог Джеф­фри Бибби датирует древнейшие руины на Бахрейне IV тысячеле­тием до н. э. 6 тыс. лет назад на архипелаг морем доставля­лись каменные блоки и существо­вал морской путь в неизвестные порты предков шумеров. Спустя 2—3 тыс. лет этот морской путь был наследован шумерами, ко­торые, как известно, не ограни­чились акваторией Персидского залива и плавали в Аравийском заливе и даже в Красном море. Еще спустя несколько тысячеле­тий, чуть ли не до наших дней Персидским заливом безраз­дельно владели арабские море­ходы — в их руках были ключи от торговли всего арабского мира. Не лишне напомнить, что морское пиратство зародилось в Персид­ском заливе раньше, чем в Сре­диземном море, достигнув свое­го апогея в XVII—XIX вв. н. э. Недаром значительная часть аравийского побережья носит название «Берега пиратов» или «Пиратский Оман». В наши дни в Персидский залив идут и вы­ходят из него бесчисленные кара­ваны танкеров и супертанкеров. По оживленности судоходства Персидский залив вполне сопоста­вим с Ла-Маншем. Надо сказать, что высокая репутация мореходов Персидского залива стала скла­дываться очень давно, и она имеет прямое отношение к не­простым навигационным условиям Персидского залива.

Персидский залив — сравнительно неширокая полоса воды, разделяющая аравийские и иран­ские пустыни. Его ветровой ре­жим во многом определяется ат­мосферными процессами над на­горьями и пустынями. Наиболее типичен устойчивый северо-за­падный ветер «шамал». В общей сложности он дует не менее 9 месяцев в году. Это попутный ветер для шумерских парусни­ков, выходящих из своих гаваней по трассе Шумер — Бахрейн. «Ша­мал»— своего рода, как и пассаты в океанах, торговый ветер Пер­сидского залива. Его антипод — резкий юго-восточный ветер «шарки», далеко не так надежен, как «шамал», тем более период его действия невелик, а главное, он легко переходит в шторм. Так что «шарки», а также «суахи­ли», тоже дующий от случая к случаю, не могут считаться по­путными на торговом морском пути.

Следовательно, установление двустороннего мореплавания в Персидском заливе, а оно не­сомненно имело место, показы­вает, что древние мореходы вла­дели секретом управления свои­ми ладьями таким образом, что могли плавать против ветра. А если вспомнить, что мелковод­ный Персидский залив изобилует мелями и рифами, то становится очевидным умение древних руле­вых маневрировать и обходить опасности. Для Персидского за­лива характерна мелкая, но очень крутая волна, что предъявляло определенные требования к проч­ности конструкции тростниковых ладей.

У Тура Хейердала была 18-мет­ровая модель древнего шумер­ского серповидного судна из тростника с мачтой и прямо­угольным парусом на ней, а так­же двумя рулевыми веслами. Мо­дель эта, наверное, похуже ори­гинала, но вполне достаточна, чтобы отразить главную суть и основные свойства шумерской ладьи. Первый этап экспедиции «Тигриса» был не очень удачным. Самые первые дни плавания по Шатт-эль-Арабу — это дни зна­комства с суденышком и освоения азов судовождения. На обычной географической карте Шатт-эль-Араб изображен просто прямой линией, на самом деле эта полно­водная река имеет не один из­гиб и крутой поворот. Экипаж «Тигриса» прилагал все усилия держаться на достаточном рас­стоянии от берегов. Однако на каждом повороте ладью несло по инерции к противоположному берегу. Приходилось отталки­ваться шестами, упираясь в или­стое и топкое дно. В Персидском заливе «Тигрис» сразу же столк­нулся с «навигационными опас­ностями», которых, конечно, не было в шумерскую эпоху: мно­жество огромных кораблей и раз­личных искусственных сооруже­ний — нефтяных вышек, эстакад. Если последние придавали пла­ванию, пожалуй, спортивный ха­рактер — путь «Тигриса» между вышками напоминал путь лыжни­ка-слаломиста, то встреча с ко­раблем особенно в ночное время грозила катастрофой: ведь «Тиг­рис» не был оборудован радар­ным отражателем и легко мог оказаться под его килем. Моряки называют гибель парусного суде­нышка и экипажа после столкно­вения со встречным кораблем ночью или во время густого ту­мана весьма образно — «молча­ливая смерть». Чтобы уклонить­ся от встречного корабля, при­ходилось маневрировать. К счастью, секрет древних морехо­дов по управлению тростниковой ладьей был хотя бы частично раз­гадан уже в первые дни плавания в Персидском заливе. Однако в Персидском заливе экспедицию поджидал другой более неприят­ный «сюрприз». Вместо северо-западного ветра «шамала» задул из иранских пустынь ветер «наши», постепенно сносивший тростни­ковую ладью к противоположно­му аравийскому берегу. До ара­вийского берега было далеко, и можно ожидать, что ветровая обстановка еще изменится, но неумолимо надвигался окружен­ный мелями и рифами остров Файлака. Пытались задержать дрейф постановкой обычных яко­рей, а затем и плавучего якоря — большого парусинового мешка. Но было уже так мелко, что ме­шок ложился на дно, зарываясь в песок. Наступила ночь. Ветер крепчал, вспенивая черную воду, яростно трепал ладью, волны перекатывались через борта. Тур Хейердал приказал посылать прожектором сигналы SOS в сто­рону берега, где виднелись сла­бые огоньки, в надежде, что эти сигналы заметят в прибрежных селениях или с находящихся по­близости кораблей. Как потом оказалось, на призыв о помощи отозвалось только советское гру­зовое судно «Славск». Капитан «Славска» направился к «Тигрису», намереваясь подойти как можно ближе к терпящей бед­ствие ладье... Когда забрезжил рассвет, прилив освободил плаву­чий якорь, и ладья снова стала дрейфовать к Файлаке. Подняли парус, чтобы попытаться как-то ла­вировать между рифами и меля­ми, стремясь выйти к низменному восточному мысу Файлака. Рассве­ло... На востоке возникла громада советского судна. Из-за малых глубин подойти ближе он не мог и стал на якорь. С корабля спус­тили моторный катер, и вот на «Тигрисе» уже могли отчетливо рассмотреть советских моряков в ярких оранжевых спасательных жилетах. Подойдя почти вплотную, с катера подали конец, пытаясь буксировать тростнико­вую ладью. Но высокие борта «Тигриса» так сильно парусили, что буксировать его против ветра оказалось невозможным. В это время из-за острова появилась большая мореходная арабская лодка дау с многочисленной командой. Когда дау приблизи­лась к «Тигрису», Хейердал прика­зал спустить резиновую лодку, в которой был Рашад, и вступить в переговоры о помощи. Рашад вернулся и сообщил, что арабы согласны снять с мели «Тигрис» за вознаграждение в тысячу дол­ларов. Сумма показалась Хейердалу слишком большой, но тор­говаться арабы отказались, и дау скрылась за Файлакой. Быстро летели часы, наступила темнота. Советские моряки остались около «Тигриса», чтобы тотчас прийти на помощь. Опять из-за острова появились дрожащие огоньки дау, на этот раз сразу трех. Теперь спасители потребовали две тыся­чи долларов. Не желая больше искушать судьбу, Хейердал усту­пил. В кромешной темноте, бо­рясь с волнами, дау окружили «Тигрис» и отбуксировали его на глубокую воду. До Бахрейнских островов «Тигрис» шел в сопро­вождении советского корабля.

Узнав о событиях в Персидском заливе, пресса заговорила о пол­ном провале экспедиции, о нару­шении «чистоты» эксперимента. И снаряжение-то у участников экспедиции современное, и радио­станция, и мореходные инстру­менты. Но ведь еще после экспе­диции «Кон-Тики» Хейердал го­ворил, что члены экспедиции и не думали сами уподобляться древним людям: «Мы отнюдь не собирались глотать в пути вяле­ное мясо ламы или сушеные клубни кумары, так как не ста­вили себе целью доказать, что сами происходили по прямой ли­нии от индейцев. Нашей задачей было проверить плавучесть и мореходные качества плотов, их грузоподъемность и направление дрейфа, убедиться, действитель­но ли стихии могут доставить та­кой плот вместе с экипажем в пол­ной сохранности через океан в «Полинезию». В равной мере это относится и ко всем последую­щим экспедициям Тура Хейердала с той только разностью, что вместо плота были тростниковые ладьи.

Что же касается неудачного начала эксперимента в Персид­ском заливе, то тут надо сказать следующее. Сколько судов нео­лита и бронзового века покоится на дне океанов и морей! Сколько кораблей древности, отправляясь в одном направлении, по воле стихий оказывались совсем в дру­гом месте! Приведем пример сравнительно недавнего времени. Афанасий Никитин отправился из Индии на родину на довольно большом индийском паруснике (400 т водоизмещения). Первая остановка предполагалась в Ормузе у входа в Персидский залив. Однако буря отнесла парусник... к берегам Африки. В Древнем Шумере был большой флот, нас­читывавший, наверное, сотни единиц. И если часть шумерских судов терпела неудачи, а плава­ли они группами, другие дости­гали цели. У Тура Хейердала единственная модель шумерской ладьи и роль случайностей не­измеримо возрастает. Выйди «Тигрис» неделей раньше или не­делей позже, когда безраздельно господствовал над Персид­ским заливом «шамал»— не было бы неудачи.

Две недели стоял «Тигрис» в столице и главном порту Бахрей­на — Манаме. Участники экспеди­ции ознакомились с раскопками древних городов на Бахрейнских островах. Видели гавань, где не­когда швартовались торговые шу­мерские суда. Видели современ­ные рыбачьи лодки серповидной формы, но изготовленные не из тростника, а из листьев финиковой пальмы. Еще и сегодня в годы «нефтяного бума» Манама не потеряла своего значения как центр жемчужного промысла Персидского залива. В городе сохранился рынок, где продается только что добытый жемчуг. Бахрейнские острова — часть боль­шой жемчужной банки Персидско­го залива с подводными отмеля­ми.

Возможно, именно у Бахрейн­ских островов люди впервые заня­лись жемчужным промыслом.

Дильмун — Макан — Мелухха

26 декабря 1977 г. «Тигрис» сно­ва вышел в море. Впереди трост­никовой ладьи плыла дау с пятью местными моряками, взявшимися провести «Тигрис» до Оманского залива в стороне от основной ма­гистрали с непрерывными кара­ванами танкеров и супертанкеров, ведомыми только им «морскими тропинками». Но дау недолго нес­ла лоцманскую службу. На второй день, когда резко усилился ветер, разгонявший штормовые волны, на дау было повреждено рулевое управление, и она стала дрейфо­вать к островку Сирри у иранско­го побережья. «Тигрис» легко пе­ренес непогоду, доказав еще раз надежность шумерской конструкции. Следующим пунктом на маршруте «Тигриса» был Мас­кат — столица Омана. Еще перед выходом из Эль-Курна сотрудник Национального музея в Багдаде рассказал Хейердалу об открытии в горах Омана сооружения, весь­ма похожего на шумерский зиккурат. А если вспомнить, что не­которые специалисты полагали, что некогда на территории нынеш­него Омана располагалась древ­няя страна Маган — вероятный торговый партнер Шумера, то интерес Тура Хейердала к оман­ским археологическим раскоп­кам был очевиден. Полагая, что шумерские мореходы плавали в Макан каботажем, было решено придерживаться аравийского по­бережья. К этому побережью приблизились в Ормузском про­ливе и постоянно плыли в види­мости устремленных к пасмурно­му небу гор Аравии. Проход че­рез Ормузский пролив был, наверное, высшей точкой испы­тания маневренности шумерской ладьи. Дело в том, что необхо­димо было зорко следить, чтобы не наскочить на прибрежные ска­лы, а с другой стороны, следовало уклоняться от встречных кораб­лей. «Как между Сциллой и Ха­рибдой»,— шутил Хейердал. Од­нако в условиях неустойчивой по­годы и то и дело меняющего направление ветра маневры да­вались с большим трудом и на­пряжением всех физических сил экипажа. Облегченно вздохнули, когда «Тигрис» вышел на просто­ры Оманского залива и совре­менная трасса осталась восточ­нее.

В Омане убедились, что откры­тые археологами руины ступен­чатой храмовой пирамиды были несомненно шумерского происхождения. Видели и остатки Мед­ной горы, которая, как сообщили шумерские глиняные таблицы, хорошо была видна с моря. Одна­ко сейчас эта гора так основатель­но разработана, что не может служить ориентиром, как в эпо­ху шумерских плаваний.

Из Маската взяли было курс на юг, но из-за непрерывных ма­невров, уклоняясь от встречи с многочисленными кораблями, об­наружили, что заметно смести­лись на северо-восток. И как го­ворил Хейердал: «Искушение бы­ло слишком велико, чтобы устоять перед ним... И я приказал руле­вому сделать поворот и взять курс вместо Африки на Пакистан».

Легкие встречные ветры чере­довались со штилевой погодой, по­этому плавание поперек Оманско­го залива происходило медленно. И лишь тогда, когда «Тигрис» шел параллельным курсом к пакистан­скому побережью, задул свежий попутный ветер. Ярко окрашенные птицы появились задолго до при­ближения к суше: они садились на мачту, надстройку, разгулива­ли по палубе. Не менее пестрые и яркие тропические рыбы плава­ли вокруг «Тигриса» и тотчас же исчезали при появлении акул... 26 января «Тигрис» миновал пус­тынный остров Астол, единствен­ными обитателями которого, как сообщает лоция, являются змеи да морские птицы. К вечеру по­дошли к полуострову Ормара. Взошла луна, осветив холодным светом белые песчаные холмы по­бережья. Решено было стать на якорь и дожидаться рассвета. Что­бы найти подходящую глубину, пришлось заметно приблизиться к суше. Наконец, с помощью руч­ного лота зафиксировали глуби­ну в четыре сажени и отдали якоря. Однако грунт здесь был ска­листый, якоря держали ненадеж­но, поэтому «Тигрис» медленно смещался к берегу. Усилился ве­тер, нагоняя высокие волны, ко­торые тоже подгоняли тростнико­вое судно к суше. Всю ночь экипаж ладьи боролся с ветром и волнами, опасаясь, что «Тигрис» выбросит на берег. Лишь под утро ветер стих, и экипаж смог немного от­дохнуть перед высадкой. В ры­бацком селении на полуострове жители встретили мореплавате­лей барабанным боем и танцами. Главный промысел армарцев — ловля акул, серые туши которых повсюду висели на веревках. Через селение медленно, куда-то в глубь материка, шествовал кара­ван верблюдов, нагруженный вялеными акулами...

Страна Мелухха

Получив разрешение от пакис­танских властей, «Тигрис» напра­вился в Карачи, откуда совершили экскурсию в открытый индийскими археологами Мохенджо-Даро («город мертвых») — один из центров древней культуры в до­лине Инда. В небольшом музее при раскопках, где собраны раз­личные предметы, найденные в строениях Мозенджо-Даро, участ­ники экспедиции увидели торго­вую стеатитовую печать с изоб­ражением серповидного судна с мачтами, надстройками и двумя рулевыми веслами. Параллельные черточки на корпусе судна сви­детельствовали о том, что оно построено из тростника. Лодка, как и «Тигрис», имела надстрой­ку, двойные мачты и два рулевых весла. Кстати, заросли тростника берди — строительного материа­ла для лодок — участники экспе­диции встречали в долине Инда в заболоченных местах неодно­кратно.

У мореплавателей из страны Мелуххи (так называлась древ­няя Индия), по-видимому, так же как и у шумеров, были в ходу тростниковые суда. Может быть, искусство тростникового судо­строения было передано им шу­мерами, а может быть, и наобо­рот. Более определенно высказы­ваются ботаники о тростнике берди, считая его родиной забо­лоченные земли Двуречья. Но как это водолюбивое растение «перешагнуло» пустыню, отде­ляющую Месопотамию от доли­ны Инда? Впрочем, это такая же загадка, как и с камышом тотора в кратерных озерах острова Пас­хи, каким-то образом переселив­шимся из Южной Америки. Обо­шлось ли здесь без участия че­ловека?

Четверть века назад севернее Бомбея были найдены руины древнейшего порта — Лотхала. В его восточной части обнаруже­на выложенная кирпичной клад­кой верфь внушительных разме­ров (218X36 м). Таких крупных верфей не знали ни в Древней Элладе, ни в Финикии. Хорошо развитой речной системой Лотхал был связан с заливом Камбей. Од­нако в результате многовековой деятельности человека, выру­бившего леса, реки этой системы обмелели, и от большинства из них остались сухие долины. Но, повторяю, несколько тысяч лет назад Лотхал имел надежный вы­ход в море. Обнаружены здесь и изображения парусных судов — морских судов с острым килем. На цветном фронтисписе — ре­конструкции древней лотхалской гавани, который помещен в книге индийского археолога Ш. Р. Рао, видим готовые к отплытию трост­никовые ладьи. Ш. Р. Рао пишет: «...лодки, напоминающие древне-шумерские, и по сей день приме­няются на озере Нал близ Лот­хала».

В древнем Лотхале, возникшем не менее 4700 лет назад, были обширные пристани и складские помещения. Порт экспортиро­вал раковины жемчужниц, брас­леты, бусы из полудрагоценных камней, лазурит, возможно, лес, рис и другие товары. Лотхал был одним из центров шумеро-индской морской торговли, здесь шумерские суда загружались ле­сом, слоновой костью, драгоцен­ностями.

Как показывают изображения на лотхальских торговых печатях, морские купцы из этого древней­шего порта побывали и в странах Восточной Африки, где их вообра­жение поразили гориллы иммумии.

Таким образом, пожалуй, мож­но утверждать, что в начале 111 тысячелетия до н. э. воды Индий­ского океана были ареной море­плавания. А открытие более древ­них портовых сооружений на Бах­рейнских островах позволяет высказать гипотезу о том, что морские плавания в бассейне Ин­дийского океана могли осуществ­ляться еще намного раньше.

Официальная история считала колыбелью мореплавания Среди­земное море. В самом деле, ар­хеолог Питер Трокмортон, рабо­тающий в Эллинском институте морской биологии (Греция), об­наружил у острова Докос остат­ки древнего корабля с грузом амфор, плывшего, по-видимому, от Кикладских островов. Специа­листы считают, что корабль про­лежал под водой около четырех с половиной тысяч лет. Архео­логические открытия последних лет на Крите говорят в пользу то­го, что трехмачтовые суда кри­тян плавали в Средиземном море три с половиной — четыре тысячи лет назад. Можно первоначаль­ную дату возникновения регу­лярного мореходства в Средизем­ном море отодвинуть, вероятно, до самого начала III тысячелетия до нашей эры, но не более. А в Индийском океане в это время уже существовали такие хорошо оборудованные порты, как Лот­хал. И уж совершенно очевидно, что протоиндийские мореплава­тели в том же III тысячелетии до н. э. совершали переходы значи­тельно большей протяженности, чем средиземноморские, и не в каботаже, а в открытом море. И в значительной степени рождению мореходства способствовали при­родные особенности — ветровой режим и течения Индийского океана.

Через «Море муссонов»

Северную часть Индийского океана образно называют «Морем муссонов». Муссон — производ­ное от арабского слова, означаю­щего сезон. Дважды в год меняют эти ветры свое направление. Се­веро-восточный муссон — зим­ний ветер, подгоняющий парусни­ки, плывущие от Персидского за­лива или Малабарского побе­режья Индии к африканским берегам. Летом дует юго-запад­ный муссон, и с этим ветром ис­покон веков целые флотилии парусников идут в обратном на­правлении. Такой ветровой режим способствовал раннему развитию мореплавания в Индийском океане, осуществлению в бронзовом ве­ке, а может быть, и в неолите, трансокеанских переходов на лод­ках...

Выйдя из Карачи, «Тигрис» на­правился к Аденскому заливу, чтобы пройти затем в Красное море и, высадившись на африкан­ском побережье, добраться от­туда до озера Тана, где Хейердал резал папирус для постройки «Ра» и «Ра-2». Таким образом, треугольник древнейших циви­лизаций бассейна Индийского океана был бы замкнут.

Многие историки считают, что шумерские купцы в Аравийском море плавали лишь вблизи бе­регов. Действительно, каботаж­ное плавание имеет определен­ные преимущества, и шумерские ладьи могли плыть, не теряя из виду таких береговых ориенти­ров, как «медная гора» в древ­нем Макане. Однако выходя зи­мой из Лотхала или другого ка­кого-либо протоиндийского пор­та, шумерские мореходы плыли к Аденскому заливу в открытом море, подгоняемые северо-вос­точным муссоном. Такой путь был, разумеется, более корот­ким и, пожалуй, более безопас­ным, потому что у аравийского побережья ветровой режим го­раздо сложнее, чем в открытом море. Так, между мысом Рас-Саджир и островом Масир, до­стигая наибольшей силы в бухте Куриа-Муриа, дует иногда креп­кий порывистый ветер белат, приносящий песчаную пыль и часто переходящий в жесткий шторм. Известно также, что для района Маската весьма характер­ны бора.

«Тигрис» пересекал Аравийское море далеко от берегов. Сначала тростниковую ладью сопровож­дали тропические птицы, насе­ляющие выдающиеся в море части суши. Но наконец птицы от­стали. Они в отличие от птиц хо­лодных широт, как правило, не совершают дальних перелетов.

Море буквально кишело жизнью. «Из опыта предыдущих плаваний через Тихий океан и Атлантику у меня сложилось впе­чатление, что Индийский океан представляет собой переполнен­ный рыбой аквариум»,— говорил Хейердал. Множество летучих рыб, выпрыгивая из воды, оказы­вались на палубе «Тигриса». Не­редко встречались морские чере­пахи, причем самые ценные из них — каретты. Крупные акулы держались на почтительном рас­стоянии от ладьи, но акулья ме­лочь все время кружилась у «Тиг­риса» вместе со стаями разноцвет­ных тропических рыб. Плавание через Аравийское море проходи­ло не безмятежно, но, в общем, благополучно. «Тигрис» хорошо держался на воде, тростниковые связки едва впитывали воду, хотя прошло почти четыре месяца после отплытия из Эль-Курны. Впереди Аденский залив, у вхо­да которого лежит большой ост­ров Сокотра. Дул хороший севе­ро-восточный ветер со скоростью 10—12 м/с, и тростниковое су­денышко стремительно прибли­жалось к Сокотре. Было весьма соблазнительно сделать на ост­рове остановку, тем более что сравнительно недавно на Сокот­ре археологи нашли остатки сооружений, которые связали с шумерской цивилизацией. За­просили Аден и получили разре­шение на высадку на остров Со­котра. Однако ветер был так хорош, что решили, после неко­торых колебаний, использовать этот попутный ветер до самого входа в Красное море. Отказались от захода на Сокотру, чтобы не терять драгоценного времени; ведь надвигалось межмуссонье. Пройдя Сокотру, «Тигрис» ста­рался держаться подальше от по­бережья Сомали, поскольку было известно, что суда, оказывающие­ся в территориальных водах, за­хватывались сомалийскими влас­тями, а их экипажи отправлялись в тюрьму.

Неожиданный финал

Джибути был последним трам­плином для «прыжка» в Крас­ное море, где у африканских бе­регов предполагалось завершить экспедицию. Однако плавание в этих водах не состоялось, по­скольку в узком щелевидном мо­ре оно неизбежно должно было бы происходить в территориаль­ных зонах государств Красного моря, а из-за военных действий и нестабильности политической об­становки это оказалось невоз­можно.

Тур Хейердал в знак протеста приказал сжечь «Тигрис» у остров­ка Муши в нескольких милях от Джибути, предварительно сняв все имущество. Конечно, жаль, что экспедиция на модели древнешумерского тростникового суд­на «Тигрис» не получила эффект­ного завершения в красноморских водах, но это уже не имеет принципиального значения: Джи­бути ведь тоже, как и Нубийская пустыня, находится на Африкан­ском континенте. Экспедиция продолжалась четыре с полови­ной месяца. Длина маршрута от Ирака до Джибути составляет около 7 тыс. км. Ю. Сенкевич в заключительном репортаже, опуб­ликованном в «Правде» от 5 ап­реля 1978 г. писал: «...участники имеют все основания считать свою задачу выполненной. Проявлен­ные «Тигрисом» отличные море­ходные качества свидетельству­ют о том, что древние жители Месопотамии, долины Инда, Египта с помощью подобных су­дов могли осуществлять между собой регулярные контакты...»

Прототипом для «Тигриса» по­служили изображения и глиня­ные копии древнешумерских ла­дей. Прежде чем приступить к сооружению тростниковой ладьи, был осуществлен эксперимент с ее пластиковой моделью. В ка­честве исходного материала был принят широко встречающийся в Южном Ираке тростник берди, срезанный по совету «болотных арабов»— мааданов в августе, ибо срезанный в другое время тростник сильнее впитывает в себя воду. Сооружение ладьи— скручивание тонких пучков в поч­ти двадцатиметровой длины бун­ты, а затем связывание воедино этих бунтов было поручено как местным арабам, так и прибыв­шим из Боливии индейцам, то есть представителям народов из «центров тростникового судо­строения», где еще сохранилось искусство строительства таких лодок.

«Тигрис» обнаружил отмен­ные мореходные качества в отли­чие от «Ра-2» и особенно от «Ра»: после более чем четырехмесяч­ного пребывания на плаву с не­сколькими тоннами груза на бор­ту ладья держалась на воде почти так же высоко, как и в момент отплытия. Общая протяженность от Эль-Курны до Джибути 6800 км (для сравнения длина пути «Ра-2» через Атлантический океан со­ставила 6100 км). От Карачи до Джибути «Тигрис» прошел без остановки за месяц (2400 км) со средней скоростью около 75 км. Экспедиция на своем пути посе­тила пять пунктов: Бахрейнские острова, Маскат, Ормара и Кара­чи, Джибути, входя и выходя из них практически без посторонней помощи. «Тигрис» успешно ма­неврировал, уклоняясь от встречи с танкерами, ходил под углом и против ветра. И доказал таким образом, что шумерские купече­ские суда могли ходить в разных направлениях, не слишком завися от ветровой ситуации.

Маршрут «Тигриса» был про­ложен в морских и океанических районах с разными гидрометео­рологическими характеристика­ми, во время перехода в которых проявилась «универсальность» конструкции ладьи, ее приспосабливаемость к изменению, на­пример, характера волнения (кру­тые волны Персидского залива и валы зыби Аравийского моря). И мы вправе предполагать, что тростниковые суда периода шу­меров, протоиндийцев и додинастического Египта могли «без пе­рекладных» проходить весь марш­рут в «треугольнике древних цивилизаций» восточноиндийского бассейна.

Экспедиция «Тигрис» показала, что тростниковые суда могли играть большую роль в мировом мореплавании. Они могли быть как судами первооткрывателей, так и купеческими судами.

Тростниковое мореплавание — еще один аргумент для концеп­ции Тура Хейердала, что океаны и моря в древности не разделяли, а соединяли человечество.